Беглец из преисподней - Бернард Липман

Ясным, свежим сентябрьским утром немецкие солдаты вошли в Варшаву. С деревьев уже опадали листья, но на широком центральном проспекте города, по которому оккупанты прошли торжественным маршем, еще сохранились осенние желтые пятна. Все это я прекрасно помню до сих пор, хотя тогда мне не было и пятнадцати.

Бои прекратились за день до парада на Маршал-кбвской. Марш нацистской армии начался задолго до того, как я туда добрался, и длился несколько часов. Тысячи варшавян стояли по обеим сторонам аллеи, другие смотрели из окон и с балконов. В большинстве своем они молчали, с грустью взирая на марширующих мимо них завоевателей. Но некоторые приветствовали немцев с нескрываемым энтузиазмом. В их радостных криках был какой-то дикий восторг. Мне, воспитанному польским патриотом, понять это было очень трудно.

Я стоял на краю тротуара недалеко от разрушенного недавней бомбардировкой дома. С этого места мы с друзьями привыкли наблюдать за маршем польских войск во время наших парадов. Теперь мимо меня шли немцы, захватчики. Громыхали сапоги тысяч солдат, лязгали по брусчатке гусеницы огромных немецких танков. До сих пор только в кинохронике я видел столько военной техники, столько машин. Сотни их прогромыхали мимо меня, и я чувствовал, как под гусеницами дрожит земля.

После танков Маршалковскую накрыло море пехоты. Она вышагивала широкими рядами, по двадцать-тридцать солдат в шеренге. «Когда солдаты по городу шагают, девушки окна и двери открывают», — оглушительно горланили они. печатая шаг по брусчатке.

Но самое угнетающее впечатление на меня произвела сотня-другая немцев, ну, может быть, батальон, в середине парада. Рослые, настоящие тевтонцы, они были одеты в черную форму с различимыми даже с тротуара нашивками СС на воротниках. Эти маршировали молча, высоко задирая начищенные сапоги в картинном прусском шаге. Исходящие от них волны силы, превосходства, беспощадности пронизывали меня леденящим страхом.

В те дни я был еще довольно наивен, хотя уже наслышан о Гитлере, Геббельсе, Гиммлере, их подручных, их расовых идеях и делах, знал о Хрустальной ночи. У меня, информированного подростка, зрело чувство возмущения, я ненавидел нацистов, меня преследовали дурные предчувствия о нашей судьбе. Но ничто из того, что я читал или представлял себе, не могло подготовить меня ни к увиденному в тот день, ни к тому, что за ним последовало.

Сразу же после оккупации Варшавы немцы приступили к наведению порядка. Через два дня поврежденная система водоснабжения вновь заработала, главные магистрали были расчищены. Появились руководимые нацистами радиостанция и газета, через которые шел непрерывный поток приказов и пропаганды. Немцы приказали открыть все продовольственные магазины, выпустили продуктовые карточки.

Все это требовало большой работы. Многое было сделано бывшими членами правительства, которые теперь сотрудничали с оккупантами. Физический труд по расчистке разрушений после восьмидневной бомбардировки лег на «добровольцев» из варшавян. Через несколько дней после капитуляции на улицах появились члены нацистской партии в желтых рубашках, чтобы надзирать за работами по восстановлению города Поначалу не все еще было толком организовано, и желторубашечники набирали людей для работы прямо на улицах, вежливо подзывая прохожих: «Подойдите, пожалуйста, на минутку, надо поговорить».

Когда набиралась достаточная группа, один из этих типов делал знак, и тут же появлялся грузовик с несколькими солдатами, которые загоняли попавшихся горожан в кузов. Люди роптали, но не слишком сильно, чтобы не схлопотать прикладом по зубам, и покорно залезали в грузовик, который отвозил их на принудительные работы на несколько часов, а иногда и до следующего утра. Подавляющее большинство задержанных были поляками, если же во время такого отлова дармовой рабочей силы поблизости оказывался еврей, они немедленно указывали на него немцам. Еврея, естественно, тут же запихивали в грузовик. Я дважды наблюдал подобные сцены с безопасного расстояния и понял, что немцы не всегда могут отличить евреев от поляков. Однако последние быстро научили этому оккупантов.

Поляки сдавали евреев немцам на каждом шагу. Какие бы чувства ни испытывали поляки к оккупантам, подавляющее большинство варшавян оказывало немцам полную, искреннюю поддержку во всем, что было направлено против «жидов». Уже через несколько дней оккупации поляки подбегали к эсэсовцам и солдатам на улице, чтобы указать на прохожего еврея. Всякий раз, когда немец забавы ради издевался над евреем или избивал его, толпа поляков высказывала громкое одобрение.

Помню, как я впервые стал свидетелем настоящего зверства. Я шел по улице, где было несколько разрушенных домов. Большая группа варшавян расчищала развалины под надзором нескольких немецких солдат.

Я остановился на минуту и присел поддеревом недалеко от них. Один из немцев выделялся особой злобой и жестокостью, он непрерывно подгонял работающих, бранясь и осыпая ударами. Через несколько минут один из них, изможденный пожилой человек, бросил лопату и отошел на несколько шагов от груды мусора. Стоявший поблизости солдат поднял ружье и выстрелил ему в спину. Впервые в жизни я видел, как убивают человека. Меня стошнило…

В те дни я подолгу бродил по городу, пытаясь увидеть и запомнить как можно больше. Мною двигало отнюдь не просто любопытство, я пытался понять, что же немцы собираются с нами сделать. Несмотря на юный возраст, я уже чувствовал ответственность за свою семью, строил всевозможные планы нашего спасения.

Думаю, оккупанты стремились создать видимость нормальной жизни. Спустя несколько дней после капитуляции в магазинах появились кое-какие продукты, введенная немцами карточная система обеспечивала самое необходимое. Правда, наши семейные трапезы стали не так обильны и разнообразны, как мы привыкли, у нас не каждый день было мясо на столе, но мы не голодали. Появилось некое ощущение безопасности, чего, видимо, и добивались немцы.

Однажды родители решили шикануть и устроить приличный ужин, чтобы порадовать нас, и мама послала меня в продуктовый по соседству. Из магазина я вышел с тяжелыми сумками. Пройдя несколько шагов, я увидел неподалеку приятеля из соседнего дома. Это был мой ровесник, Збигнев Калиновский. Я кивнул ему. Он уставился на меня и, не ответив на мое приветствие, обернулся к стоящему поблизости эсэсовцу. «Еврей! Это еврей!» — крикнул Збигнев, указывая на меня пальцем, и дал деру.

Немец подскочил ко мне и схватил за шиворот. Я хотел было объяснить, что я никакой не еврей, а самый натуральный поляк, но не успел вымолвить и слова, как он ударил меня по лицу и швырнул вместе с моими покупками на тротуар. Когда я приподнят я на колени, он снова ударил меня, на m/г раз по носу. Я закричал и стал судорожно собирать разбросанные продукты,