Беглец из преисподней - Бернард Липман

потом, подхватив то, что успел собрать, бросился прочь. Немец оказался быстрее: он пнул меня сапогом по заду и отбросил метра на два на булыжную мостовую. Затем поволок за шиворот к грузовику, в кузове уже сидели два десятка евреев. Когда туда запихнули еще несколько человек, грузовик тронулся. Нас привезли к какому-то зданию, загнали в огромный зал и велели отдраить там полы, вымыть и отполировать до блеска. Добрых десять часов мы ползали на карачках, подгоняемые окриками и ударами надсмотрщиков. Домой я добрался посреди ночи.

Когда я вернулся, родители и сестра сидели в гостиной. Они были близки к отчаянию. Мама бросилась ко мне и долго сжимала в объятьях. Увидев огромный синяк под глазом и разбитый нос, выслушав подробности моего приключения, родные испытали шок. Мама, рыдая, убежала в спальню. Отец какое-то время сидел неподвижно, а потом сказал: «Как только появится возможность, надо бежать из Польши».

Почти три недели отец ни единым словом не касался этой темы, хотя каждый выход в магазин за продуктами, любое передвижение по улицам сопровождались постоянным риском. Время шло, и я боялся, что он оставил мысль о бегстве. Я знал, как он любит Польшу, насколько неоднозначным было его отношение к самой идее покинуть ее.

Наконец однажды вечером, после ужина, отец объявил, что нашел способ, как вывезти нас всех из страны. Он связался со старым знакомым, чиновником. Этот человек пообещал за две тысячи долларов раздобыть для нас четыре паспорта погибшей польской семьи Лалинских. Мы должны были приготовиться к отъезду и встретиться со знакомым следующим вечером на вокзале.

Всю ночь и весь следующий день мы паковали вещи и мечтали: куда поедем, как устроимся, что будем делать на новом месте. Мать и сестра хотели в Америку — в Нью-Йорке жила мамина дальняя родственница. Я же мечтал о Палестине, но знал, что никто, кроме меня, об этом и думать не хочет. Отец молчал, лишь изредка напоминал, что брать с собой нужно минимум вещей, только то, что поможет продержаться во время долгого пути.

Ночью я не сомкнул глаз, думал о предстоящем отъезде, об ожидающей меня и моих близких новой жизни в чужих краях. Глядя в потолок, я предавался фантазиям об Америке, навеянным американскими фильмами. Да, я мечтал о Палестине, но какого мальчишку не волнует Дикий Запад, скачки верхом на коне по прерии… Эти мысли будоражили меня.

Мама велела нам с сестрой не отлучаться из дома. Она страшно нервничала, опасаясь непредвиденного случая, который в последнюю минуту сорвет наши планы. Сала помогала ей готовить бутерброды в дорогу, а я не находил себе места в квартире. Под конец я не смог больше вынести заточения и стал умолять маму отпустить меня ненадолго. После долгих уговоров она уступила и позволила мне выйти, взяв слово, что я не уйду дальше нашего района. За пару часов я обошел старых друзей, кого застал дома. Но попрощаться с ними не решился, чтобы не выдавать наши планы. На их вопросы отвечал уклончиво. Наверняка кто-то из них подумал, что я тронулся.

Когда я вернулся, мы долго спорили, во сколько выдвигаться на вокзал Мама и Сала настаивали, что надо быть на месте встречи загодя. Мы с отцом опасались привлечь к себе внимание. В конце концов, решение принял отец. Мы вышли из дому в шесть вечера.

По прибытии на вокзал отец велел нам расположиться не на виду, в дальнем углу зала, а сам пошел на условленное место возле доски объявлений. Меня он оставил дозорным, я поминутно выглядывал из-за угла и рассматривал каждого, кто приближался к отцу.

Вот уже половина восьмого, но к отцу никто не подходит. Я начинаю волноваться, но отец успокаивает: все будет в порядке, его старый знакомый — человек слова.

В девять становится ясно, что никто не придет. Отец с опущенной головой подходит к нам: надо возвращаться домой. Мы берем вещи и молча идем к трамваю…

(Некоторое время спустя отец сумел связаться со смотрителем дома, где жил «человек слова». Оказалось, что в тот день, когда мы ждали его на вокзале, тот с семьей укатил в Париж, разумеется, на наши деньги. Единственная польза, которую удалось извлечь из этой истории, была фамилия Лапинский. Она мне понравилась, и в годы войны я не раз ею с успехом пользовался.)

Оглядываясь назад на нашу провалившуюся, пожалуй, наивную попытку бегства, я понимаю, что она, в известном смысле, стала для нас переломным моментом. Это был первый и последний случай, когда отец обратил свои страхи и сомнения в действие. Неудача кардинально изменила его отношение к мысли бежать из Польши. Всю жизнь он работал в поте лица, чтобы обеспечить достойное существование семье, и ему это удалось. Даже антисемитизм, от которого мы страдали в предвоенные годы, не мог лишить нас ощущения комфорта и безопасности и семье. Только увидев сына, избитого и униженного немцами, он понял необходимость действия. После постигшей нас неудачи он продолжал говорить о бегстве, но что-то в нем сломалось. Может быть, он стыдился, что его предал «человек слова». Может быть, тяжесть всего, что на нас свалилось, оказалась для него непомерной. В общем, он больше не помышлял всерьез о сопротивлении сложившимся обстоятельствам и новой попытке бегства. Он стал молчалив, редко улыбался.

Мама оставалась собой — теплой, жизнерадостной, иногда веселой, но и в ней тоже что-то надломилось в тот вечер на вокзале. Для нее муж и семья были всем на свете, и, когда он смирился, у нее не осталось иного выхода, кроме как следовать за ним. А молодая и полная жизни Сала прекратила сопротивление нескоро.

Всего через несколько дней после провала с паспортами я получил повестку из Еврейской общины с требованием зарегистрироваться для работы. За уклонение грозил смертный приговор.

До войны Община была чем-то вроде социально-политического центра столичных евреев. Она занимала большое четырехэтажное здание в районе, который в Варшаве считался еврейским. Здание протянулось на целый квартал и потому казалось приземистым. В нем располагались многочисленные конторы еврейских организаций, учебные аудитории, даже банкетные залы. До немецкого нашествия Еврейская община координировала работу с детьми и молодежью, религиозные семинары и прочую деятельность еврейской диаспоры. Теперь она была реорганизована так, чтобы управлять всей жизнью евреев. Многие из этих изменений еще предстояло узнать. Но уже тем утром, когда я пришел регистрироваться, было понятно, что теперь это вовсе не общественная организация.

Сотни мужчин и юношей толпились возле главного входа и в вестибюле. На их