Беглец из преисподней - Бернард Липман

лицах пока еще не было видно страха, но атмосфера беспокойства определенно ощущалась. Только круглый дурак мог подумать, что регистрация, ради которой под угрозой смерти согнали людей, была самоцелью.

Некоторые лица были мне знакомы но большинство и видел впервые. Несколько раздраженных чиновников пытались наладить регистрацию, но, не смотря на их старания, царила полная неразбериха Наконец появились несколько еврейских полицаев которые выстроили нас в более или менее организованную очередь. Я впервые столкнулся с еврейской полицией, и она поразила меня. Многие из этих евреев своим наглым видом и поведением и впрямь смахивали на настоящую полицию; позже я узнал, что первыми в еврейскую полицию набрали бывших сотрудников полицейского департамента Варшавы, уволенных как раз по национальному признаку. Впрочем, попадали на эту службу и благодаря старым связям.

Одеты полицейские евреи были в некое подобие униформы, причем довольно убогой. Наряду с форменными фуражками и шинелями мелькали картузы и плащи. Но благодаря оружию и властному выражению лиц вид они имели устрашающий. Очень скоро варшавские евреи хорошо узнали «свою полицию» и возненавидели ее.

Тем утром, однако, никто, кроме полицейских и трех служащих Общины, заполнявших какие-то бланки, не воспринимал происходящее слишком серьезно. После того как нас выстроили и провели перекличку, снова наступила полная неразбериха, которой я воспользовался. Решив, что моего отсутствия никто не заметит, я ушел домой. Это был мой первый побег. На мое счастье, следующие побеги, о которых я еще расскажу, порой оказывались удачнее…

Около двух часов пополудни раздался страшный стук в дверь. Отец поспешил к двери: кто там? Грубый голос рявкнул: эсэс! Отец не успел открыть — дверь вышибли. В квартиру ворвались пятеро эсэсовцев в черной форме и потребовали Бернарда Липмана. Едва отец сказал, что я дома, они отбросили его, вломились в мою комнату, схватили меня и выволокли из квартиры. На мне была только пижама, но я успел ухватить свои тапочки. Мама заплакала, отец беспомощно протестовал, я испуганно спрашивал, куда меня тащат. Уже на лестнице один из эсэсовцев бросил родителям: «Через несколько часов вернется».

На улице меня бросили в битком набитый перепуганными людьми кузов грузовика и повезли на разбор руин. Мы работали без отдыха сутки, ночь и день. Я страшно устал и замерз. Около трех часов дня сторожившие нас солдаты куда-то ушли, должно быть, пить кофе. Я положил лопату и отправился домой — как был в пижаме. Глядя на меня, прохожие смеялись.

Глава 3

23 ноября немцы издали приказ: всем евреям носить нарукавную повязку со Звездой Давида. Тогда мы еще не знали, что это начало конца.

Сразу же после обнародования приказа на улицах появились лоточники с новым товаром — дешевыми хлопчатобумажными повязками. Их носило большинство евреев, но нашлись и такие, кто странным образом демонстрировал свой достаток или тонкий вкус в одежде, предпочитая повязки домашнего изготовления, иногда даже с вышитой Звездой Давида, а то и заказывая их у портных.

Нацисты и сочувствовавшие им поляки стали призывать население к бойкоту еврейского бизнеса. Это быстро привело к многочисленным актам вандализма и открытому грабежу. За считанные недели многие еврейские магазины либо закрылись, либо были переданы немецким или польским «управляющим». Дорогой, не для повседневных покупок, магазин моего отца, какое-то время продержался, но настал и его час. Прямо оттуда немцы пришли к нам в дом и потребовали мамины меха и ее обручальное кольцо. Когда отец сказал, что золота больше нет, они пришли в ярость и переверну ли всю квартиру, в поиске тайников даже оторвали плинтусы. Они обыскивали дом больше получаса и. ничего не найдя, просто озверели: орали, поносили нас, а под конец разгромили все, что не представляло для них ценности.

Мы безмолвно наблюдали, как немцы громят наш дом. Нам было больно это видеть, особенно маме, и нам так и не удалось потом устранить все следы этого разбоя. А вскоре, чтобы прокормиться, чтобы купить еды, пришлось продавать уцелевшие вещи.

Нарукавные повязки сделали передвижение по городу трудным и опасным. До сих пор больше всего оскорблений и унижений приходилось испытывать явным евреям, таким, как хасиды, чья внешность и одежда недвусмысленно свидетельствовали о национальности. Теперь все мы были помечены повязками с желтой звездой. Нам пока еще разрешалось ходить повсюду, но постоянно усиливавшаяся немецкая пропаганда поощряла поляков-антисемитов к активным действиям, так что нападения на евреев — избиения и даже убийства — стали обычным делом. Простой поход за продуктами превратился в опасное приключение. И евреи старались не выходить за пределы преимущественно еврейской части Варшавы.

Я же решил проблему очень просто: всякий раз, отправляясь в центр города, я снимал повязку, хотя за это грозила смертная казнь…

Поначалу такие походы за покупками были несложным делом. Я просто обходил несколько магазинов и покупал, что попадалось из ассортимента черного рынка. Приходилось быть внимательным, чтобы не попасться на глаза немцам или польским «друзьям», но мне везло. Немецкие порядки еще не заработали в полную силу, а хозяева магазинов исходили из пресловутого принципа «деньги не пахнут».

Помимо добычи пропитания для семьи эти походы давали возможность узнать, что происходит в городе Присутствие немцев стало заметнее. Солдаты и полицейские патрулировали улицы пешком и разъезжали на армейских «фольксвагенах» как хозяева Поляки везде уступали им дорогу, если не успевали, их грубо отпихивали. В остальном все шло практически по-прежнему. На рынках хватало продуктов, бары и рестораны переполнены, безработных не было. Казалось, варшавяне приняли новую власть и чувствуют себя в безопасности.

Однажды мы всей семьей пошли навестить Бутер фасов. Они жили по соседству, мы дружили семьями Их сын Зигмунд был моим ровесником и близким другом. Мы пришли отпраздновать рождение его братика. Бутерфасы были старше моих родителей, но радовались пополнению семейства, будто родился первенец.

Пан Бутерфас, кондитер, был человеком радушным и щедрым. Он никогда не упускал случая угостить нас чем-нибудь вкусным. А по четвергам, когда он выпекал свадебные сладости, его кондитерская всегда была набита школьниками. И на этот раз, несмотря на все тяготы и определенные проблемы с продуктами, Бутерфасы к приходу гостей испекли торты и приготовили чай.

В тот день пан Бутерфас был одет в свой лучший костюм и улыбался во весь рот, когда к нему подходили, чтобы поздравить с рождением сына. Пани держала новорожденного на руках, иногда опуская его в колыбельку посреди комнаты. Младенец в нарядной фланелевой распашонке казался очень довольным всеобщим вниманием. Меня же тогда мало интересовали малые дети, и я ждал, когда вернется домой Зигмунд