Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

Юрий Уленгов, Алекс Хай

Некромант из Псковской губернии-3. Ватажник

Глава 1

Солнце медленно поднималось над дальним краем поля. Красное, тяжёлое, будто тоже не выспалось, оно заливало всё вокруг густым медным светом, превращая окрестности Малого Днища в абсолютно фантасмагорическую картину.

Везде, покуда хватало глаз, валялись тела. От рва до опушки, от дороги до бурелома. Всё поле было выстлано мертвяками, и ни один из них не шевелился. Ни один не пытался встать, не полз, не скрёб когтями землю, не тянул руки в сторону деревни. Над полем висела тишина. Полная, звенящая, и в тишине этой было слышно, как где-то в лесу просыпается дрозд.

Я остановился, опёрся на саблю, как на трость, и несколько секунд стоял, разглядывая эту картину, достойную кисти безумного баталиста. Увиденное не укладывалось в голове.

Я-то ожидал увидеть здесь совсем другое… Я ждал дезориентированную орду, бесцельно бродящих мертвяков, которые, лишившись водителя, разбредутся по округе и будут ковылять по полям, пока солнце не загонит их в тень. А вместо этого — трупы. Окончательно упокоенные, неподвижные, мёртвые во второй и последний раз.

Не то, чтобы увиденное меня расстраивало, скорее — наоборот. Но я решительно не понимал, как подобное могло получиться.

Я качнул головой, перехватил саблю поудобнее и пошёл к деревне, переступая через тела. Колени подрагивали, и после безумной ночи, которая сожрала все мои силы, каждый шаг давался, как проход через трясину.

Лодыжка, в которую впивались когти стража, ныла и подворачивалась. Щека, разодранная о кору, саднила. Мышцы на руках противно тянуло. Заёмная сила, дарованная камнем, кажется, вся вышла, и теперь мне стало ещё хуже, чем было до этого. Но я упрямо шёл вперёд, влекомый одним лишь желанием: добраться до барского дома и убедиться, что все мои люди живы. По крайней мере, я на это очень надеялся.

— Барин! — послышался окрик, и я вздрогнул — настолько неожиданным и неуместным он показался в этой мёртвой пустоши. Покрутив головой, я отыскал его источник.

Посреди настоящего барельефа из пытавшихся прорваться внутрь мертвецов, всё так же стояла кибитка Гордея. Люк на крыше был откинут, рядом стоял сам торговец и с недоверием смотрел по сторонам. Из люка торчали ещё две головы — сыновья Гордея. Живые, стало быть…

Поменяв курс, я направился в их сторону.

Гордей спрыгнул на землю, огляделся, посмотрел на мёртвых лошадей — на секунду лицо у него дрогнуло, — и повернулся ко мне.

— Что произошло, барин? Мы ж тут чуть с ума не посходили. Мертвяки по стенам скребутся, всё трещит, всё шатается… Из деревни стрельба стихла, мы уж думали — всё, конец. А потом вдруг — раз, и тихо. Замерли мертвяки, а потом попадали. Все. Разом. Как подкошенные…

— Так и было задумано, — ответил я. Хотя задумано было совсем не так, я до сих пор сам не понимал, что произошло, но жаловаться было определённо грешно.

— Передохли, твари, — сплюнул на землю Бажен, выбравшийся из фургона. — С концами. Туда им и дорога. Убили вы, стало быть, водителя, барин?

— Убил, — угрюмо кивнул я, стараясь не вспоминать подробностей ужасной схватки. Потом огляделся и нахмурился. — А где Михаил?

Бажен помрачнел и поправил на плече ружьё.

— Нет больше Михаила, — наконец мрачно проговорил он. — Не удержали мы его, барин. Он, когда вы в лес ушли, будто обезумел. Сидел, молчал, а потом вдруг вскочил и в люк полез. Я его за рукав — он вырвался. Говорит, бросил нас барин, сожрут всех, а мне уж всё одно помирать, так хоть за своих отомщу. Схватил топор и был таков. Я кричал ему, мол, куда лезешь, дурень, а он даже не оглянулся…

Бажен тяжело вздохнул.

Я качнул головой. Жалко, мужик был хороший. Но, видно, слишком тяжёлый отпечаток на нём смерть семьи оставила. Не жилец уже был, и держало его на этом свете одно только желание отомстить. Ну что ж. Умер, как хотел. Тут ничего не поделаешь.

— Жаль мужика, — сказал я. — Ну, упокой, господь, его душу грешную…

Мужики перекрестились, я махнул рукой, и мы медленно пошли к деревне.

* * *

Частокол у ворот был разрушен почти начисто — три секции лежали на земле, четвёртая перекосилась и держалась на одном столбе. Через проломы виднелась улица, заваленная телами мертвяков вперемешку с обломками баррикад, перевёрнутыми телегами и каким-то тряпьём. Аниськина изба догорела и превратилась в чёрные головешки, от которых ещё тянулся дымок.

Я перебрался через завал мёртвых тел у пролома — пришлось буквально лезть через них, как через бруствер, — и вошёл в деревню.

Меня встретила тишина. Ни голосов, ни стука, ни мычания скотины. Только где-то далеко, робко и неуверенно, чирикнула какая-то пичуга — будто проверяла, можно ли уже.

Вышечка, с которой я командовал отражением атаки орды, лежала на боку, переломившись у основания, как срубленное дерево. Фальконет, верой и правдой отслуживший свою единственную ночь, зарылся дулом в землю и торчал из-под обломков, задрав станину к небу. Впрочем, фальконету-то ничего не сделается. Поставить на место — и снова будет служить. Главное, чтобы было кому…

Вторая вышечка устояла, но покосилась так, что забираться на неё я бы поостерёгся. На перилах, зацепившись подпоркой, висела Дура. Изобретение кузнеца показало себя преотличнейшим образом. Пожалуй, надо бы ему ещё таких заказать. Может, получше даже, чем фальконет будет… Вот только уцелел ли кузнец?

У стены ерофеичевой избы, раскинув руки, в луже успевшей загустеть крови, лежал мужик. Рубаха на спине была разодрана, от лопатки до поясницы — следы когтей, четыре кровавые глубокие борозды. Рядом — фузея со сломанным прикладом.

Я присел над телом, перевернул и вгляделся в лицо. Нет, не знаю. В лицо видел, когда бурелом валили, а имени так и не успел выяснить. Из валуйковских, молодой, лет двадцать… Сейчас глаза парня были открыты, рот — тоже, и выражение на лице застыло такое, будто он до последней секунды не верил, что всё это происходит с ним.

Я закрыл ему глаза, поднялся, тяжело вздохнул и пошёл дальше.

Через десяток шагов наткнулся на ещё одно тело… Тимоха, Аниськин сын. Он лежал на спине, у опрокинутой баррикады, обеими руками вцепившись в черенок вил, пропоровших мертвяку брюхо. Мертвяк лежал рядом, с размозжённой головой — кто-то добил, уже после. Вот только Тимохе это не помогло, потому что горло у него было вскрыто, и кровь,