Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней

Составитель и автор предисловия Ги Жирара

Общая редакция переводов: Сергей Дубин

Переводы: Сергей Дубин, Яна Забияка, Мария Лепилова, Иван Оносов

Комментарии и примечания: Сергей Дубин при участии переводчиков

Издательство благодарит Жоэля и Режиса Гейро за помощь в подборе иллюстраций

На обложке: коллаж Яна Шванкмайера

© Книгоиздательство «Гилея», 2018

Ключицы революции

Ги Жирар

Сюрреализм – с тех самых пор, как в 1924 году Андре Бретон с друзьями (Луи Арагоном, Робером Десносом, Полем Элюаром, Бенжаменом Пере и др.) основал его на обломках парижского дада, – был и по сей день остаётся чем‑то бóльшим, чем очередное литературное и художественное авангардное течение. Ведь суть его нельзя свести к попыткам утвердиться в эстетической сфере или оставить след на ниве культуры, где со времён импрессионизма подвизались все «измы» современности. Вполне возможно, сюрреалисты, как и их бессменный кумир Артюр Рембо, хотели быть абсолютно современными, но в этом желании не стоит усматривать готовность к участию во всех исторических потрясениях без разбора или следование той или иной интеллектуальной моде – мимолётной, под стать всё более форсированным способам потребления, к которым призывает нечто, выдающее себя за философию (или даже идеал?) капитализма. Быть современным, идя по стопам Рембо, но – в отличие от последнего – не разочароваться в этом предприятии значит ожидать, что поэтическая мысль оградит от капиталистического безумия и вместе с тем позволит почувствовать, а стало быть, и осознать утопический потенциал мгновения, то есть той повседневности, где привычная пошлость может в один миг перевернуться вверх дном, закрутившись в вихре волшебства. Быть современным в таком смысле значит признать, что время – это вовсе не единая линия схода, ведущая нас к абсурдной смерти (абсурдной вдвойне, поскольку нам, дескать, предстоит некий божественный суд). Время подобно многогранному кристаллу, оно отбрасывает бесчисленные отблески, и те, отражаясь в ослеплённом сознании, внушают высшей интуиции, что мгновение способно вобрать в себя вечность, если только прожить его со всей страстью и во всей полноте. Через озарение, через мощный удар молнии нам передаётся священный опыт, который не только не связан с религиозными враками или с бредовой теорией о невесть какой божественной трансцендентности, а наоборот, являет собой конечный смысл языка, преобразованного поэзией: для поэта-сюрреалиста нет ничего невыразимого, поскольку ему ещё только предстоит всё высказать, испытать все исконные чары и чудеса языка, чтобы заново околдовать опошленный мир. Вот где начинается миф, формы и знаки которого упорно ищет сюрреализм (ведь если говорить о сюрреалистическом искусстве, то только в перспективе подобного предприятия!), миф о современном разуме, способном найти волшебство в то мгновение, когда количественное время современной эпохи внезапно растворяется в качественном времени, ведущем из реальности в Век Сновидения, в Алхеринга австралийских аборигенов, в то самое время чародея Мерлина, где часы и компьютерные клепсидры оказываются всего лишь сбившимися с хода и на редкость бестолковыми механизмами…

Между сиюминутным вертиго и головокружением вечности возникает путь, открывающий нечто гораздо более притягательное, нежели приливы памяти или тождество истории – это словно бескрайняя материя, где в непрерывном движении обретаются мифы и легенды, начиная с преданий древнего Золотого века и заканчивая рассказами о совсем ином золотом веке, о котором все мы не перестаём мечтать, внимая блистательным поэтам-романтикам, первым социалистам, анархо-коммунистам и анархистам, обладающим поистине свободным воображением. Эти мифы, что искрятся в ткани времени, эти свидетельства наилучших традиций человеческой мысли, побуждающие сознание к самопреодолению в борьбе за собственные возможности и оставившие после себя лишь ностальгию по былому могуществу (сколь безграничен простор для взаимопроникновения снов и реальности!) – словно по наитию, первые сюрреалисты вновь нашли им применение и замену, открыв и освоив методы автоматического письма и гипнотического транса, и тем самым обновив язык, в котором, цитируя Бретона, «слова занимаются любовью». Им казалось, что после этих опытов, где язык – это (прежде всего, прежде любой практической потребности в общении) свободная игра мысли самой с собой и с формируемой ею картиной мира, после этого поистине чарующего – и каждый раз воспроизводимого! – мгновения, человеческий разум непременно должен стремиться к совершенно другому миропорядку, не имеющему ничего общего с повсеместно навязываемой рассудочностью, и участвовать в коллективном создании иной, наконец‑то увлекательной жизни в обществе с радикально преобразованными нравами…

Столь обширные задачи сюрреализма заявлены – причём с довольно дерзким вызовом – в названии журнала «Сюрреалистическая революция», который вышел в конце 1924 года, несколько недель спустя после публикации первого «Манифеста сюрреализма» Андре Бретона. Действительно, необходимо произвести коренной переворот в вековых шаблонах западного мышления, а для этого нужно исследовать ресурсы воображения и сновидений и в водовороте повседневной жизни чутко реагировать на зов случая, бунта и самых что ни на есть подрывных желаний. В слове «революция» есть слово «грёза»1, и сюрреалист Мишель Лейрис полагал, что революция может стать «разрешением любой грёзы». Эта сюрреалистическая революция начала искать свой путь, ещё не зная о жестоких разочарованиях, которые до сих пор приносила ей история, о возможностях сотрудничества с революционными (а по большей части псевдореволюционными) течениями, причисляющими себя то к марксизму (к ленинистской его версии), то – как и сегодня – к традициям анархистского движения, и в первую очередь эта революция стремилась свершиться в борьбе с западной цивилизацией, с её зашоренной всеподавляющей логикой и с её религией (ведь разве христианство – а впрочем, и любая другая религия, будь то вера в Аллаха, Кришну, Будду или Доллар, – не яд для духа?). В отличие от остальных современников, которых заметно обтесала господствующая буржуазная мысль, сюрреалисты укрепляют свои связи со всем, что ей противоречит: c творчеством умалишённых, с так называемым примитивным мировоззрением народов Океании, с полиморфными детскими расстройствами, впервые описанными в работах по психоанализу, с алхимическим учением об аналогиях, с кощунственным эротизмом маркиза де Сада и конечно же с интригующими трудами Изидора Дюкасса, графа Лотреамона… И для них эти связи – вовсе не повод для пустых разглагольствований, а осязаемые рычаги, позволяющие подрывать существующие устои и множить разломы в антропологической конструкции, которой, как очередной Бастилии, суждено превратиться в развалины.

В «Стихотворениях» Дюкасса, в этом вступлении к книге, которая так и не увидит свет, есть две короткие и хлёсткие фразы, ставшие для сюрреалистов своего