Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин

Народный писатель БССР. Герой Социалистического Труда Иван Петрович Шамякин родился в 1921 г. в деревне Корма на Гомельщине. Участник Великой Отечественной войны. После войны учительствовал, работал главным редактором альманаха «Советская Отчизна» — будущего журнала «Неман». В дальнейшем занимал руководящие посты в правлении Союза писателей БССР. С 1980 г.— главный редактор Белорусской Советской Энциклопедии.

Перу И. Шамякина принадлежат широко известные романы «Глыбокая плынь», «У добры час», «Крыніцы», «Сэрца на далоні», «Снежныя зімы», «Атланты і карыятыды», «Вазьму твой боль», «Петраград —  Брэст», цикл повестей «Трывожнае шчасце», а также другие повести, рассказы, пьесы, сценарии кино- и телефильмов.

КОРНИ И ВЕТВИ

Из дневников последних лет

7 июля 1982 года

То ли минуло время, когда хочется вспомнить детство, молодость, то ли я еще не дожил до него? Меня давно тянуло написать о своем лесном детстве. Но чувствую: не могу, чего-то не хватает. А может быть, мешает такой шедевр, как «Новая земля»? В изображении жизни лесника, пусть себе и советского периода, нельзя не повторить Якуба Коласа. Но лучше-то не напишешь. Это — уникальное произведение, возможно, по-своему единственное в мировой литературе. Его же «На росстанях» — слабее. Хотя, казалось бы, проза дает больше возможностей для эпического бытописания.

Детство и юность мои как-то очень уж отдалились. И слишком не похожа жизнь моих детей и внуков на жизнь сына лесника и даже тогдашнего студента.

В возрасте 30-40 лет я жил своим прошлым. С нетерпением ждал поездки на Гомельщину. И всякий раз посещал усадьбу лесника под Кравцовкой, хотя с войны там остался один колодец. Но каким родным — кравцовским! — было все вокруг: и лес, и поле... Я показывал их детям, как некое чудо, я словно вводил их в сказку. В Гомеле я не однажды отрывался от компании своих коллег, с которыми приезжал в родной город выступать, и шел на улицу Островского. Бродил там, охваченный душевным трепетом. Улица никогда не горела, и каждый ее деревянный дом был так мне знаком и близок, что даже сердце щемило. Это была улица нашей с Марией любви, на ней Мария, Маша, квартировала, и я ежевечерне спешил сюда на свидание. Даже осенью и зимой мы бродили до поздней ночи по скрипучим деревянным тротуарам. А летом — так и до утренней зари.

И вот минула добрая четверть века, как я не заглядывал на эту улицу, хотя и проезжал частенько рядом — параллельно и в трехстах метрах,— по улице Барыкина, что до войны была улицей Буденного. Туда, прогуливаясь, мы редко заходили: Буденного была мощеной магистралью — шумной даже в довоенное время. А на Островского и Бакунина — что в глухой деревне. Тут за полночь и петухи пели.

Сейчас приезжаю в родные места — глухота в душе. Между прочим, на это жаловался и Андрей [Макаенок]. Так я же хоть изредка наведываюсь в свое детство, а он, кажется, и вовсе перестал ездить.

11. VI

Вчера Лине исполнился 41 год. И я снова, с особой остротой, почувствовал, как много прожито, показалось — целое столетие. Уже столько лет дочери! Как давно была наша с Марией любовь! Необычный брак, мечты о первенце. Помню, что мне, 19-летнему хлопцу, действительно очень хотелось, чтоб поскорей родился у нас ребенок — все равно сын или дочь. Была в этих мечтаниях юношеская беззаботность. В Европе полыхала война. Тянуло порохом в нашу сторону. Я собирался в армию. И все равно мы думали о ребенке. Где-то только в конце августа, когда был сдан Гомель, дошло до Мурманска последнее письмо от Маши с известием, что у нас родилась дочь, и я тревожно радовался, будучи почему-то твердо уверенным, что Маша эвакуировалась. Не могла она остаться в оккупации. Правда, являлась мысль, что не успела она с малым ребенком выехать, и тогда я холодел от страха. Я искал ее по радио. И где-то, кажется, под конец 1942 года кто-то зло пошутил: написал с Урала письмо от ее имени. Почерк незнакомый. Маша всегда была сдержанной в проявлении чувств. А то письмо — сплошь из ласковых слов, и от них веяло неискренностью. «Но, может, она так заглаживает свою вину?» — мучительно думал я. Были в письме детали, которые не мог знать абсолютно незнакомый человек.

Загадочное письмо. Жаль, Что я не сохранил его.

Думаю, что писала его наша с Машей знакомая. А может... На одно мое письмо по радио откликнулась смолянка Женя Бугрова — работница Свердловского завода. Мы начали переписываться. Это была умная, образованная девушка, литературу она знала получше моего. Письма писала длинные и интересные. Такие письма немало значили. Кстати, подобная переписка, заочная, была весьма распространена в первые годы войны. Жаль, что письма не сохранились. Это были документы, которые хорошо передавали атмосферу того времени, подробно рассказывали о жизни в тылу. Если б удалось вернуть и мои письма, можно было бы сделать интересную повесть.

15. VII

Меня всегда интересовала моя родословная. Кто были мои прадеды, деды? Селяне, безусловно. Но какими они были? Работящими, деловыми, умными? Или неповоротливыми и безынициативными?

Помню я только своих дедов, лучше — по отцовской линии, меньше — по материнской. Но из рассказов близких, особенно моего двоюродного брата Игната Михайловича Шевченко, умершего в прошлом году в возрасте 76 лет (в послевоенное время он жил в Минске и мы часто встречались), я как раз хорошо представляю деда со стороны матери — Степана Филимоновича Калинина. Мне говорят, что я похож на него: мол, такой же пузатый, по словам тетки, и такой же головастый.

Дед по отцу — Мина Васильевич Шамяка, в хате которого и прошло мое детство. Помню его — невысокого ростом, бородатого и феноменально сварливого: он беспрестанно матюкал сынов, невесток, дочку, племянницу, а если баба Вася, Василина Логвиновна, пыталась защищать детей, и ей перепадало.

«Крученая!» — кричал дед, это было его любимое бранное словцо; все, на кого он гневался,— крученые. (Кажется, никто из нас, писателей-гомельчан, не употребляет это слово.)

Главная его претензия к сынам, к невесткам: лодыри, лежебоки. Действительно они подленивались? Или это всегдашние нарекания на молодежь, раздающиеся и сегодня? Во всяком случае, и бабушка моя, и мать были великими труженицами. (Правда, им и доставалось меньше, изредка, если уж дед расходится вовсю.)

Я понимаю его. Сам он работал, как вол, батрачил, ездил на заработки и никак не мог выбиться из бедности. А семья