Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Алексей Зверев

Гарусный платок

Серия «Сибириада»

© Зверев А.В., наследники, 2026

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2026

Гарусный платок

Повесть

Лиде

Гнедко долго служил деду Ефиму Васильевичу. Кроме лесной работы – ореховой, ягодной, дровяной – дед занимался знахарством, и Гнедко знал многие дворы ближних сел. После, служа Миньке, конь подворачивал к чьему-нибудь двору, и Минька ворчал:

– Вот беда. Деда и тут ночевал.

Иногда дед брал с собой Миньку, сажая его за седло на потничок, и так они ездили и день и другой. Дед хрипел, сипел от грудной жабы, но курил и выпивал, потому что выпивка была платой за лекарство и травы. Зимой Минька привез деда под тулупом, уже неживого, и с тех пор Гнедко и дом, и сестра Лидка, и бабка Ольга должны были блюстись новым мужиком в доме – Минькой. Так распорядилась война, что Минька, как помнит себя, готовился стать хозяином. Отца убило в финскую, до памяти его, и дед внушал: «Ты за него хозяином будешь». За полгода до смерти дедовой умерла мать, и опять дед говорил: «Все идет к тому, что тебе в доме хозяйничать». Вот она и пришла, пора.

Миньку прежде всего обеспокоил малый зародик сена – хватит ли его на зиму, – и он установил порядок: сеном распоряжаться единолично. Ни бабке, ни Лидке к сену и ногой не ступать, потому что при деде навыкли они подворовывать сена для коровы. Теперь Минька половину времени проводил с Гнедком, и думы разные не покидали его. Когда подходил к главной думе, Минька вздыхал, вздыхал и Гнедко, отдувая круглое желтоватое брюхо и обдавая парнишку теплым дыханием. Казалось, конь знал все, о чем думал Минька: что дом, клочок пашни, бабка с Лидкой и забываемая школа – все зависело теперь от них двоих, от их сытости и здоровья. Когда пришел сосед просить коня, Минька сказал:

– Так не дам. Неси вязанку сена.

А с теткой Настей Минька пошумел. Та привыкла по-родственному коня брать не спросясь. Так и теперь – вошла во двор, запрягла коня в сани и распахнула ворота. Не выдержал Минька самовольства и выскочил из избы голоушим.

– Ты куда коня запрягла?

– Куда же, как не за дровами? – ответила тетка.

– А пошто не спрашиваешь?

– У тебя ли, чо ли, спрашивать?

– А хоть у меня. Сена не косишь, а конем распоряжаешься.

Минька захлопнул ворота и взялся за повод. Тетка отталкивала парнишку, даже по щеке зазвездила. Минька помучнел лицом, помутился глазами, не мог слова сказать от волнения и от дрожания губ – страшен, должно быть, был Минька в эту минуту, и тетка отступилась, хлопнув в ужасе руками.

– Экой бесенок!

На пятый день Минькиного хозяйничания пришла в дом учительница. Она была в пальто с собачьим лохматым воротником. Белый платок столкала к затылку и пригладила смятые, по-девчоночьи уложенные в косы волосы. Ноги ее повисли, когда она присела на скамью. Она обязана была прийти к сироте и не знала по молодости, с чего начать разговор, тревожно разглядывала пустые углы Минькиного дома, метнула обостренный взгляд на бабку, на юбку ее растопыренную, задержала взгляд на Лидке, круглой пухлой девчонке, которая с год уже не ходила в школу. Учительница волновалась, не зная, как начать разговор, и с какой-то отчаянностью сказала:

– Вот теперь ты, Миня, остался круглой сиротой.

Сказала и испугалась своих слов, потому что получилось, будто она ждала этих дней. Она покраснела, отвернулась к окну и заплакала. И вслед за ней заорала Лидка, а бабка всплакнула коротко и молча, присушила фартуком глаза, едва повлажневшие, и засовала руками так, будто замахивалась помолиться и раздумывала. Минька удержался от слез, только вздрагивали темные ресницы. За столом сидя, он дернул плечами раз и другой и сказал неторопливо:

– Ладно. Конь есть – не пропадем. – Все разом перестали плакать, а учительница сказала:

– Ты, Миня, не бросал бы школу-то. Так славно учился.

– Что бы ни было, а школу он дотянет, – сказала бабка.

– Колхоз чем-нибудь поможет, – продолжала учительница.

– Поможет, – протянула бабка, и было не понять по тону голоса, верит ли она, что поможет колхоз в самом деле, или что надежду такую надо выкинуть из головы.

Была бы семья-то колхозная, а то дед знахарил и о колхозе забыл, а мать после смерти отца вышла замуж в дальнее село, там и умерла. Да и стыдно обращаться за помощью к колхозу, который от войны сам-то не может оправиться.

– Хоть не каждый день. Хоть через день ли, как ли, – просила учительница Миньку посещать школу, – а я задания приносить буду и объясню что.

– Да чего зимой-то делать? Будет ходить. Там уж весной работа. Сейчас одна забота – дрова, дак и Лидка нарубит, – говорила бабка, а Минька молчал. Он, как дед, привык молчать и вроде соглашаться, а делать потом по-своему. Школу Минька любил, но эти дни он много думал и порешил окончательно: хватит ему и трех классов, а подрастет, видно будет. Пока же он один мужик в доме, и хоть понимал, что мал, а дальше так жить, как жил при деде, то есть пить, есть, ходить в школу, играть с ребятишками и потом крепко и беззаботно засыпать – так жить теперь он не сможет. Главное: есть над чем плановать, есть за что ухватиться – есть Гнедко. Не видел Минька всей глуби наступающей жизни, а чуял: она будет связана с конем. Весь мир, весь свет, все думы и волнения Минькины были окрашены в гнедую масть, овеивались черной Гнедковой гривой и сладким запахом Гнедкового пота.

– Что молчишь, Миня? Я тебе тетрадок побольше давать буду и учебников достану. Кому не дам, а тебе будут учебники. Учиться, Миня, надо. Вон и другие сироты учатся. Правда, у тебя хужее, ну, так как-нибудь. Родительский совет соберем и о помощи подумаем, – убеждала учительница.

«Как она не поймет: учиться мне больше нельзя», – думал Минька, а сказал так:

– Ладно, дело покажет, – как говаривал дед, так ответил и Минька. На другой день бабку пригласили в сельсовет. Она было юбку свежую достала, но Минька сказал:

– Я сам схожу.

– Сам дак сам. Это еще лучше, – согласилась бабка. – Только знай, в колхоз приглашать станут – откажись пока. Минька знал,