Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

Лана Муар

Фиалковое сердце Питбуля

1. Назар

– Знаешь, почему он до сих пор ещё жив, Глок? – спрашиваю, откидываясь назад, и древний, полуразвалившийся стул, на котором я сижу, жалобно скрипит, добавляя трагических нот в происходящее в комнате загородного домика.

– Хер знает, босс. Вряд ли он вам нравится. Может, лучше его спросить? – пнув носком ботинка под ребра связанного по рукам и ногам Рыбу, валяющегося у моих ног, опускается на корточки, долго всматривается в опухшее от побоев лицо и мотает башкой. – Не, босс. Он похоже тоже не в курсах. Или есть варианты, Рыба? Чего мычишь? Жить хочешь, сука?

– Естественно хочет. Всему живому, даже последней твари, очень хочется пожить подольше и послаще, – поворачиваю голову, осматривая развал вокруг.

Боск и Кайф заканчивают переворачивать ящики шкафов, вытряхивая их содержимое на пол, Гёте медленно перелистывает страницы понравившейся ему книги – снова нашел что-то на немецком и в ближайшие дни будет цитировать одному ему понятное. И только Глок, неторопливо накручивающий глушитель на ствол пистолета, вроде как не при делах, хотя свои он уже закончил и, отчитавшись, что два телохранителя Рыбы в соседней комнате проснутся исключительно в следующей жизни, с радостью готов потрепаться о чем угодно. Не лучший собеседник, но туповатость Глока с лихвой перекрывает одно его качество, которое крайне редко встречается в людях – верность. Она либо есть, либо ее нет. Никаких полумер и промежуточных состояний. И, к сожалению, у Рыбы второй вариант – полное отсутствие.

– Что самое сладкое, Глок? – спрашиваю, кивнув Боску и найденному им мусорному пакету с наличкой. – Пересчитай.

– Сахар? Не! Этот… кулум?

– Лукум! – усмехаюсь и отрицательно мотаю головой. – Мимо.

– Босс, я хер знает. Я сладкое с армейки не особо. Сгущенка что ли? – Глок чешет своей пятерней затылок и удивленно таращится на Гёте, когда он захлопывает книгу и произносит:

– Если не знать босса, то правильный ответ – лугдунам или N- (4-цианофенил) -N- (2,3-метилендиоксибензил) гуанидиноуксусная кислота, а так он про жизнь.

– Иди в жопу! Кислота кислая!

– А вот тут ты не прав, Глок, – поднимаюсь на ноги, стряхивая с брюк пылинки. – Кислота, может, и кислая, а ее соединения не всегда. А жизнь, какая бы она ни была, все же слаще, когда осталось совсем немного. Да, Рыба? – смотрю в умоляющие глаза и, хрипя, произношу, – Кончай его.

Глухой хлопок, аккуратное отверстие ровно по центру лба и медленно расползающаяся по затоптанному полу лужица крови.

– Гете, бабки Счетоводу. Боск с Кайфом, упакуете тело Рыбы и отвезете к дому Хана. Скажете, что вопрос решен. И не жалейте пакетов. Тачку уляпаете, сами отмывать будете. Глок, ты как на счет пожрать?

– Я всегда за, босс.

– Тогда поехали.

Я не люблю новомодные и шумные места в центре, предпочитая им простенькие рестораны или кафе. В городе их в разы больше и готовят в них иногда не в сравнение лучше. «Генацвале» – одно из таких. Можно сказать, что любимое. Добротная тяжёлая мебель под трактирную старину, чтобы даже трезвые не смогли помахать ею или сломать, музыка на фоне, не мешающая разговаривать, домашняя кухня и седой старик Алико – повар, знающий о мясе, если не все, то практически все. Он неизменно выходит в зал поздороваться. Как чувствует, что приехал я, а не кто-то другой. Благодарность – ещё одно качество, которое мне нравится в людях.

– Здравствуй, дорогой. Кушать будешь или, как в прошлый раз, поковыряешься и уедешь не попрощавшись?

– Не обижайся, Алико. Дела были срочные.

– Понимаю. Дела решать надо, чтобы кушать спокойно и вкусно, а с нерешёнными делами язык вкуса не чувствует и желудок не радуется, – качает головой, провожая нас к моему любимому столику в углу. – Что хочешь, дорогой? Шашлык есть, стейки есть, долма есть. Хочешь, рыбу сделаю, пальчики оближешь. Вах, какую привезли. Свежая, красивая, всем форелям красотка! Вах! – причмокивает губами и жмурится, от чего вокруг глаз становятся чётче видны по-стариковски хитрые лучики морщин.

– Давай ее. Глоку стейки. Штук пять. Зелени какой-нибудь и бокал твоего вина. Один. Глок за рулём.

– Вай, какое счастье для старика! Какой аппетит! Присаживайтесь! Алико мигом все сделает! Моргнуть не успеешь.

– Не торопись, я сегодня никуда не спешу.

Глок скидывает на скамью куртку и незаметно убирает в ее складки ствол из наплечной кобуры, чтобы не отсвечивать им и в то же время всегда держать под рукой. Здесь, в углу, самое безопасное место – Алико после нашего знакомства сделал небольшую перестановку, убрав соседний столик, и повесил шторку, через которую я вижу вход и все происходящее в зале, а меня, наоборот, практически не видно. Только массивная туша Глока, опускающегося напротив, перекрывает собой большую часть обзора – садится, закрывая собой от первого возможного выстрела. Если кто-нибудь все же решится на такое, у меня будет пара секунд, и их хватит, чтобы среагировать – выхватить аккуратный Glock 19, уменьшенную копию ствола Глока, или любимый стилет из рукава. Дальше загадывать бессмысленно. Одно точно – я начну продавать свою шкуру. Как можно дороже и уже без вопросов чем вызван такой интерес к моей персоне. Вопросы задам после. Тем, кто послал. Шестерки-быки – тупой расходный материал, и спроса с них никакого.

Тихий звук цокающих каблучков, Глок тянется к куртке и возвращает ладонь обратно, на стол, когда я делаю едва заметное движение головой. Нанико с двумя бокалами вина на подносе смущается от того, что ее дед спит и видит, как выдаст внучку замуж за уважаемого человека, а этот уважаемый человек никак не хочет видеть в своих сновидениях не по возрасту зрелую девочку, прячущую небольшой шрамик на щеке за густыми распущенными волосами. Красивая. Расцветает все ярче, и это сложно не замечать, но в мою память врезались насмерть испуганные глаза и крупные капли крови, падающие с подбородка на дрожащие коленки, притянутые к груди.

– Здравствуйте, Назар, – улыбается, осторожно опуская поднос на стол.

Алико снова выбрал семейные реликвии – червленое серебро с чеканкой и хрусталь, заполненный до краев своим лучшим вином. Тем, которое держит для себя и самых дорогих гостей.

– Здравствуй, Нани. Как у тебя дела в школе?

Невинный вопрос, расставляющий все по своим местам и звучащий больше для ее деда, стоящего за дверью на кухню. Его желание и моя жизнь слишком разнятся, чтобы их состыковатывать. Но мне действительно интересно узнать от девочки о ее успехах.

– Хорошо. Скоро начнутся экзамены, и учителя задают не так много как раньше.

– Жалеют вас? – улыбаюсь, делая приглашающий жест и крохотный глоток белого. Все же заказал рыбу, и красное своим цветом напоминает фатальность ошибки Рыбы.

– На уроках да, а на практикумах отрываются по полной.

– Дедушка говорил, ты собралась поступать в мед. На кого хочешь учиться? – стараюсь не подать вида, что узнал об этом ещё полгода назад и чуть не разругался с Алико из-за его кавказской гордости.

– Хочу попробовать поступать на хирурга, – трогает щеку, только в голосе нет уверенности, что получится.

Кажущаяся ей безумной и почти неосуществимой мечта. Попасть на бюджетное место сравнимо с выигрышем в лотерею – сумасшедший конкурс, год из года задирающий планку все выше, а платное их семье не потянуть. Но там, где у Нанико едва теплится надежда, у репетиторов, из-за которых и ругались с Алико, прогнозы гораздо оптимистичнее. Девочка обязательно поступит, если будет и дальше заниматься с таким же усердием. На крайний случай никто не отменяет грант на обучение. Перспективных абитуриентов, не прошедших жёсткий отбор или недобравших один-два балла до заветного порога бюджета, все же можно протащить, разыграв небольшой спектакль с письмом счастья. Особенно, когда ректор никто иной как близкий друг отца и твой дядя.

– Хорошая специальность, – киваю девушке и снова подношу вино к губам, улыбаясь своим мыслям. – Дедушка заставил так нарядиться?

Нани краснеет, опуская глаза в пол, и еле заметно мотает головой: