Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко

Диверсант. Том 4

Глава 1

Кузьмин умер на рассвете.

Костя вынес из сруба жестянку с тёмной водой, выплеснул под корни и вернулся с чистой. В дверях остановился, прижав кружку к груди. По тому, как он смотрел мимо меня, я всё понял раньше, чем Даша убрала руки с шеи Кузьмина.

Она сидела у нар на коленях. Всю ночь меняла мокрые тряпки, поила его с ложки, растирала ступни. Ерёмин лежал в соседнем срубе под шинелью; теперь рядом с ним появлялось второе место.

Опять.

Даша накрыла Кузьмина до подбородка, потом до лица. Поднялась не сразу: сначала упёрлась ладонями в край нар, словно ждала, что ноги вспомнят, как держать тело.

Я вышел к порогу и сел на нижнее бревно. Лазарет был её. Последнее слово там тоже её. А мне оставалось ждать, пока она сама переступит через порог.

Николай всплыл в памяти без приглашения: мокрая гимнастёрка, грудь под повязкой, Дашины пальцы, которые всё время искали пульс. Что между ними было, я так и не узнал. Знал другое: после него она перестала обещать людям жизнь. Теперь даже это не помогало.

Даша вышла через минуту. В одной руке держала тряпицу, другой тёрла ладонь о подол. Ярко, зло, до красноты, будто кровь можно было снять вместе с кожей.

— Ушёл, — она остановилась у косяка, продолжая тереть большой палец. — Под утро дыхание стало реже. Потом захрипел и всё.

Я поднялся, взял чистый край тряпицы и накрыл им её пальцы. Даша дёрнула руку на себя, но я удержал ткань, саму руку не сжимая.

— Ты довела его сюда живым, — я кивнул на сруб. — Согрела. Напоила. Всю ночь держала дыхание. Больше у нас были кипяток, тряпки и две руки. Ты использовала всё.

— Если бы мы вернулись на день раньше, — Даша вырвала тряпицу и скомкала её в кулаке. — Если бы я раньше промыла, раньше сбила жар… Он бы выжил, Стас.

— У него болезнь уже съела всё, чем человек держится за жизнь. Ты видела, каким он был лёгким.

— Видела! — она ткнула скомканной тряпкой мне в грудь и тут же отдёрнула руку, будто обожглась. — Я ещё Ерёмина видела. На русле. Один вдох, потом пусто. Я держала ему челюсть, Костя держал голову, а ты стоял и считал!

За её спиной Костя опустил глаза в кружку. Вода дрожала в ней мелкими кругами.

— Потому что кто-то должен был считать, — я забрал у него кружку и поставил на землю. — И кто-то должен был остановить колонну ровно настолько, чтобы живые дошли до этих нар.

— Живые? — Даша провела запястьем по щеке, размазав мокрый след. — Воронов получил твой последний порошок и умер. Гаврилова тащили через чащу, пока Костя не понял, что несёт мёртвого. Прохор остался на скате. Ерёмин перестал дышать у старого русла. Кузьмин умер здесь, в тепле. Сколько ещё должно умереть твоих бойцов, чтобы ты понял: следующим можешь быть ты?

Она смотрела уже не на меня — слушала хрип, который поднимался у меня в груди на каждом глубоком вдохе.

— Иди приляг, Даш, — я поднял кружку и протянул Косте. — Хотя бы час. Кузьмину ты уже ничего не должна. Остальным нужна с руками, которые слушаются.

— Ты мне это предлагаешь? — Даша сжала кулаки, и мокрая тряпица снова потемнела между пальцев. — Ты себя видел?

— Каждое утро. Зрелище дрянь.

У неё дёрнулся угол рта — только не в улыбке. Злость на секунду споткнулась, потом вернулась.

— Ещё раз полезешь один в воду, я тебя свяжу. Сама. К этим нарам.

— Верёвки Фролу покажешь. Он плохой узел не примет.

Даша выдохнула сквозь зубы, развернулась и пошла к роднику. Шагала быстро, наступая на корни так, будто каждый был виноват отдельно.

Я удерживать её не стал. Злость на командира — топливо расходное, горит быстро. Злость на себя — другая порода: тлеет долго и жжёт изнутри. Даша уже дошла до неё. Теперь оставалось пережить дым.

Хомутов сидел у порога и слышал всё. Голову не поднимал, но я видел по его кулакам, как он злился. Понятное дело, что не на меня, а на жизнь и на то, что происходило вокруг.

* * *

Я обошёл нижний край острова, проверил подход со стороны старого русла и возвращался по камышу, когда сигнальная верёвка дёрнулась. Три коротких рывка, пауза, один длинный.

Петя увидел что-то с сосны.

Я прибавил шагу и вылез к сходне мокрый по грудь. Петя уже стоял у дерева. Кот торчал у него за пазухой — уши да рыжая макушка. Мальчишка одной рукой прижимал Мурзика, другой держал верёвку; костяшки побелели.

— Докладывай, — я стряхнул воду с рукавов и посмотрел туда, куда он всё время косился.

— Юго-восток, за грядой. Два столба дыма, между ними шагов триста, если по той стороне считать. Первый чёрный, жирный. Второй серее и его ветром тянет к северу. Птицы поднялись над обоими, потом ушли к нам. Огня с моей сосны не видно. Выстрелов тоже не слышал.

— Ветер давно повернул?

Петя отпустил верёвку, поднял мокрый палец и сверился с верхушками камыша.

— Когда полез, дул от нас. Пока сидел, пошёл сбоку, от Кукуевки к Чёрной топи. Столбы сначала стояли прямо.

Не дымовая точка из мокрого лапника. Та дала бы один низкий столб и расползлась бы над кустами. Здесь горело что-то большое. Или сразу два больших очага.

— Чук! — я снял ремень автомата с плеча и отдал подбежавшему пацану. — Нижнюю ветку держи. Если нога поедет — толкаешь меня к стволу, а не вниз.

Сосна рядом с Петиной была ниже и сучковатее. Я поднялся только до первого просвета. Хватило. Поверх камышей, за тёмной гривой, ворочались два столба: левый густой, почти чёрный, правый растрёпанный ветром. Между ними вспыхивало красное, исчезало и появлялось снова.

Кукуевка горела. Или то, что стояло на её месте.

На спуске правая нога сорвалась с мокрого сучка. Чук удержал ветку, я прижался грудью к стволу и содрал ладонь о кору. До земли оставалось меньше человеческого роста, а сердце уже било так, будто я снова пробежал четыреста шагов от разъезда.

Я сел на корень, переждал, пока стук перестал отдавать в глазах, и только потом поднялся.

Тарасов два дня назад ставил ложный лагерь восточнее деревни — костры по мокрому лапнику, следы, гильзы. Вчера от еловой кочки снова ушёл туда