Привидение - Родерик Уилкинсон

Привидение

Родерик Уилкинсон

Господин в твидовом костюме теплого оливкового цвета, к которому шел строгий темно-вишневый галстук, сидел в одном из отдаленных залов картинной галереи. Его темно-смоляные волосы были строго зачесаны назад. Он внимательно разглядывал картину, висевшую на противоположной стороне стены – большую, в тяжелой золоченой раме. Рядом, на отполированной временем скамье красного дерева лежали его трость и шляпа.

В зале было тихо, очень тихо – настолько, что не слишком пушистый серо-перламутровый ковер на полу совершенно заглушил шаги молодой женщины, входившей в высокие резные двери.

Приглушенный узкими готическими окнами солнечный свет делал ее тонкую точеную фигурку еще более утонченной, словно прибавлял ей рост, хотя она и без того была совсем не коротышкой. Вот головка ее оказалась в скупом лучике солнца – и тициановская бронза волос внезапно вспыхнула – пусть на короткое мгновение – жарким пламенем.

Она замедлила шаги:

– Профессор Маннинг?

Он лишь повел глазами в ее сторону:

– Добро пожаловать, мисс Айлис.

Она смущенно улыбнулась:

– Мне так неприятно, что я задержалась...

– Ну зачем вы, право! Извинения совершенно неуместны– и профессор указал рукой на свободное место рядом с собой. – Здесь, в этих залах, время не играет никакой роли. А студентки, решившиеся посвятить свою жизнь изучению истории искусств, никогда не бывали особенно пунктуальными.

Девушка скромно присела м устремила взгляд на картину, к которой было приковано внимание профессора.

– Здесь сегодня так пустынно, – она зябко повела плечами.

– Ну, это легко объяснимо: сегодня будний день, да еще июль – все, кто свободен, уехали отдыхать в теплые края.

– Но и у нас сейчас прекрасная погода – вполне можно выехать в лес, к реке...

Профессор рассеянно кивнул головой.

– В этот зал и по выходным дням редко кто заходит. Тут почти всегда мертвая тишина.

Девушка вздрогнула. Некоторое время они молчали. Он рассеянно смотрел на ее лицо, а она еще раз подумала: «Какие у него удивительные серо-стальные глаза!»

Опустив пушистые ресницы, она несмело начала разговор:

– На прошлом семинаре вы говорили о том, как надо учиться правильно смотреть... созерцать картины. Мне это показалось очень сложным... Если говорить честно, профессор, я до конца не поняла вашу мысль.

– Даже так? – он все еще не сводил с нее изучающего взгляда. Один уголок его рта приподнялся словно в несмелой улыбке. – Скажите мне, мисс Айлис, что вы вообще видите в картине?

– Что я вижу в картине? – девушка на секунду запнулась. – Разное. Прелесть красок, симметрию, красоту изображенного... конечно, все это не в разрозненном виде, а вместе – не знаю, как выразиться.

Он поднял свою трость, на мгновение оперся на толстую рукоятку и неожиданно предложил:

– Пойдемте, покажите мне.

Девушка тоже встала:

– Что показать? Какую-нибудь из моих любимых картин?

– Пусть будет так.

Они медленно прошли один, другой небольшие залы, пока она не остановилась возле небольшого английского пейзажа «Мельница Куплера» кисти Лоуренса Нидгама. Прелестная картина – в сочных летних тонах, с сияющим синевой небом и двумя задумчивыми, словно дремлющими фигурами на берегу мельничного ручья.

Профессор Маннинг внимательно разглядывал картину:

– Вам это нравится?

– Да, – кивок ее был уверенным. – Я уже много лет влюблена в этот пейзаж.

Он кивнул:

– Прекрасная сценка. И пейзаж хорошо выписан. Я был там.

Она широко раскрыла глаза:

– Вы были «там»?

– Да. И даже сидел вон на той скамейке возле ручья.

– О! Неужели старая мельница все еще существует?

– Нет, я имел в виду, что я был там... в картине.

Девушка задержала дыхание и украдкой глянула на профессора уголком

глаза.

– Я... я... не понимаю, – растерянно прошептала она.

Маннинг улыбнулся: |

– Видите ли, мисс Айлис, ведь люди частенько говорят, что когда художник создает истинное произведение искусства, то частица его души остается на полотне. – Он поднял пушистые брови: – Это ведь вы можете себе представить или нет?

– Нет, я не могу себе представить это... конкретно, но я понимаю, что вы имеете в виду.

– Прекрасно, мисс Айлис. Я для себя делаю вывод, что вы верите в мои слова. А если верите, то должны быть готовы воспринять душой и еще кое-что или посчитать это возможным, а именно: что есть некоторые люди – их очень-очень мало, – которые умеют собрать себя, свою душу с такой силой и напряженностью, что могут перенестись в картину художника, они – как бы это сказать? – «входят» в нее. Они умеют вызвать в себе это состояние магического перевоплощения и сливаются с творением художника.

Он прикусил губу и добавил, не глядя на девушку:

– Я – такой человек, мисс Айлис. И мне кажется, что и вы располагаете этим даром. Это светится в ваших глазах – в понедельник я разглядел их, я угадал их силу...

В душе девушки нарастал страх.

– Связать себя навсегда с творением художника? Даже самого прекрасного? О, нет, – пробормотала она.

Он кивнул:

– Вот именно. Как я вам уже говорил, войти в картину, пройти в нее – в проем рамы, прямо в прелесть изображенной сцены...

– Профессор Маннинг, – она с трудом скрывала страх и отчуждение, возникшие в смятенном уме, и даже сделала движение, словно хотела убежать...

Но он успел схватить ее за локоть:

– Прошу вас, сядьте.

Она неохотно повиновалась:

– Я... я...

– Я знаю, мисс Айлис... Вы еще не хотите, не можете мне поверить. Но я лишь прошу вас внимательно вглядеться в картину, против которой мы сидим сейчас.

За это время они успели пройти еще два зала, не глядя на стены, погруженные в разговор. Сейчас они снова сели, и девушка покорно взглянула на картину. Огромное, подавляющее полотно. Мрачный, угнетающий ландшафт. Ледяной озноб охватил девушку, она зябко сунула руки в карманы легкого костюма – ей казалось, что она цепенеет от холода. Зябко было смотреть на написанную блеклыми масляными красками картину: нескончаемое бо лото, кое-где разорванная дымка тумана, непрерывно ползущего над унылыми зеленовато-серыми кочками, и в неверном сумеречном свете устремленные в холодное небо силуэты трех виселиц...

– Что это? – шепотом – спросила Айлис.

– Это – изображение виселиц на болотах возле Пенгаля. Кисти Росбери, 1862 год.

Девушка нервно откашлялась:

– Мрачновато, вы не находите?