Сокровенный храм - Морис Метерлинк

будет с тобою, женщина! Что делаешь ты здесь одна, ночью и в такой холод?“ Она отвечала: „Господин, я согреваю немножко воды, чтоб напоить моих детей, умирающих от голода и холода; но настанет день, когда Аллах спросит отчета у калифа Омара в той нужде, до которой мы дошли“. Калиф, будучи переодет, весьма растрогался и сказал ей: „Но неужели ты думаешь, женщина, что Омар знает о твоей нужде и не облегчает ее?“ Она ответила: „На что же Омар и калиф, если он даже не знает о нужде своего народа и каждого из своих подданных?“ Тогда калиф замолчал и сказал Аслам-Абу-Зеиду. „Уйдем поскорее“. И он пошел очень быстро, пока не пришел к складам своего дома, вытащил мешок с мукой из-под других мешков, взял кувшин, наполненный бараньим жиром, и сказал Абу-Зеиду: „Помоги мне взвалить все это на спину“. Но Абу-Зеид воспротивился и сказал: „Позволь же мне отнести все это на моей спине, о повелитель правоверных!“ Он же отвечал спокойно: „А разве ты также, Абу-Зеид, понесешь все бремя грехов моих в день воскресения?“ И он принудил Абу-Зеида нагрузить ему на спину мешок с мукой и сосуд с бараньим жиром. Калиф, нагруженный таким образом, пошел весьма скоро, пока не пришел снова к бедной женщине, взял муки и жиру, положил их в горшочек над огнем, собственными руками приготовил кушанье и склонялся сам над огнем, чтоб раздувать его; и так как у него была очень большая борода, то дым от дров проникал в промежутки между волосами. Когда же кушанье было готово, Омар предложил его женщине и детям, которые и наелись досыта, по мере того, как Омар охлаждал для них пищу, дуя на нее. Тогда Омар оставил им мешок с мукой и кувшин с жиром и ушел, говоря Абу-Зеиду: „О Абу-Зеид, теперь, когда я увидел этот огонь, свет его просветил меня“. – „Но, о царь“, говорит несколько дальше одному весьма мудрому царю одна из пяти задумчивых отроковиц, которую хотят ему продать, „но, царь, знай также, что самое прекрасное деяние – есть деяние бескорыстное“. Рассказывают, действительно, что было во Израиле два брата и один из них сказал однажды другому: „Какое самое ужасное из совершенных тобою дел?“ Тот отвечал: „Следующее: проходя однажды мимо курятника, я протянул руку, схватил курицу и, задушив ее, бросил обратно в курятник. Это самая ужасная вещь в моей жизни. Но ты, о брат мой, что сделал ты самого страшного?“ Он отвечал: „Я помолился раз Аллаху, прося его о милости. Молитва же прекрасна лишь, когда она простое стремление души к небесам“.

„Научись познавать себя!“ продолжает одна из ее подруг, пленная рабыня, как и первая. „Научись познавать себя! И тогда только действуй! Действуй, сообразуясь с твоими желаниями, но берегись оскорбить твоего соседа“».

Наша современная мораль не могла бы ничего прибавить к этой последней формуле и не имеет более полного правила. Самое большее – она могла бы расширить смысл слова «сосед», возвысить, облегчить, сделать более тонким и чутким смысл слова «оскорбить». Итак, книга, где находятся эти слова, – памятник ужаса, крови, слез, деспотизма и порабощения, прикрытый цветами и выражениями мудрости. Рабыни являются провозвестницами этих слов. Купец покупает их, неизвестно где, и перепродает старухе, обучающей их, или дающей им возможность изучить поэзию, философию, всю мудрость Востока, чтоб сделать из них со временем дар, достойный царя. Когда воспитание закончено и красота и мудрость жертв возбуждают восхищение всех близких, находчивая и предусмотрительная старуха предлагает их, действительно, в дар правосудному, премудрому царю. Когда же премудрый и правосудный царь насладится их девственностью и будет жаждать иной любви, он подарит их, вероятно (ибо я не помню совсем точно продолжения истории, но такова неизменная судьба всех женщин в этих чудесных легендах), своим визирям. Визири же променяют их на сосуд с благовониями или пояс, украшенный драгоценными камнями, в том случае, если не отошлют их куда-нибудь в даль, чтоб потешить могучего покровителя или гнусного, но опасного соперника. Они же, вопрошающие свою совесть и читающие в совести других людей, задумывающиеся над прекраснейшими и величайшими задачами правосудия и нравственности народов и людей, – они не бросают даже и взгляда на свою судьбу, не подозревают ни на минуту ужасной, выносимой ими, несправедливости. Все те, кто их слушает, любит, ими восхищается или понимает, не подозревает ее точно так же. Мы же, удивляющиеся и также раздумывающие на тему о справедливости, доброте, жалости и любви, ничуть не гарантированы от того, что наш общественный строй покажется в один прекрасный день нашим потомкам столь же неутешительным зрелищем.

XXVIII

Трудно нам вообразить себе идеальное правосудие, так как все наши мысли, возносящиеся к нему, встречают препятствие во образе несправедливости, среди которой мы все еще живем. Нам незнакомы законы и новые соотношения, которые появятся, когда не будет более неравенства и несчастий, вменяемых в вину людям, и когда каждый, сообразно с правилом эволюционной морали, «пожнет добрые или худые плоды своей собственной натуры и последствия, отсюда проистекающие». В настоящую минуту это не так, и можно сказать, что для большинства людей «соотношение между поведением и его последствиями», по выражению Спенсера, в материальной области существует лишь как нечто шуточное, произвольное и несправедливое. Не дерзко ли было бы питать надежду, что наши мысли справедливы, когда тело каждого из нас всецело погрязло в несправедливости? Одни из нас страдают, другие пользуются выгодами своего положения; усилия одних вознаграждаются щедрою рукою, а других чересчур мало; одни являются существами привилегированными, другие лишенными всего. Мы можем попробовать освободить нашу мысль от этой закоренелой несправедливости, чересчур живучего остатка «низкого уровня человеческой нравственности», свойственного первобытным породам. Но тщетно было бы думать, что она в состоянии иметь ту же силу, ту же независимость, ту же проницательность и способность достичь тех же результатов, как в том случае, если б эта несправедливость вовсе не существовала. Лишь робко и неуверенно пробует частица человеческой мысли подняться выше уровня действительности. Человеческая мысль может совершить многое; она произвела в конце концов изумительные улучшения многого, что считалось неизменным в породах и расах. Но и в то мгновение, когда она замышляет какое-либо преобразование, предвидит его, надеется на его осуществление, она все же подчиняется власти и манере видеть, чувствовать и воображать того самого, что хочет изменить. Несмотря ни на что, она почти всецело принадлежит тому самому, что собирается преобразовать. Мысль человеческая создана скорее объяснять, обсуждать и приводить в порядок то, что уже было;