Неотосланные письма - Адель Кутуй

тяжёлые. Родился Рафаэль. Я лежала и думала: «Сына-то он уж, наверное, полюбит!» А ты даже встречать не пришёл. Домой меня привезли подруги. Французы говорят: «Человек больше всего страдает от тех вещей, которые с ним никогда не случаются». Мне казалось, что это сказано о тебе. Ты боялся неизвестности, завтрашнего дня. Тебя пугали дети. Ты себе сам создавал препятствия. Ты жил в постоянном страхе. Скажи, Искандер, что тебя мучило? Может быть, ты сделал что-нибудь нехорошее? Изменился ли теперь?

В те годы ты был раздражителен, несправедлив. Не успела я оправиться после родов, как ты уже закатил скандал.

– Тебе, Галия, – кричал ты, – нельзя было выходить замуж за артиста. Ты не жена. Ты только мать. Понимаешь? Самка – и ничего более. Твоё место в детском саду…

Я молчала. Что я могла сказать?

Потом, смягчившись, ты продолжал:

– Положим, я не виню тебя. Сам виноват. Судьба моя, проказница, видно, уж такова. Женился по глупости. Человек творческого труда, искусства должен быть свободным, а я погряз в семье, в пелёнках. Дети – моя обуза. Я неудачник. С ранних лет меня считали неудачником. Я не могу, понимаешь, не могу так жить. Я сопьюсь и умру где-нибудь под забором. Пока не поздно – надо уйти. Я не могу жертвовать собой ради детей, будущее которых мне неизвестно! Прощай! Я тебя любил… прости за всё… Не ищи. Всё равно не найдёшь!

Это были твои последние слова. Ты сделал трагический жест, хлопнул дверью и ушёл.

Я осталась одна. Я не остановила тебя.

Где-то в глубине души ещё теплилось чувство к тебе. Ведь ты был отцом моих детей.

Ты ушёл. Ты поступил низко, жестоко. Быть может, ты ждал слёз, мольбы. Ничтожные люди любят раболепие, низкопоклонство, они любят унижать других. Нет, я не упала к твоим ногам.

В день твоего ухода всё моё богатство заключалось в двух малышах. Были минуты, когда я хотела наложить на себя руки. Мысль о том, что дети останутся сиротами, удерживала меня. А друзья? Что бы сказали они обо мне?

Сколько я вынесла, Искандер! Измученная, одинокая, без слёз брела я по улице. С утра я спешила на занятия. Из дома выходила с сыном и дочерью. Сына сдавала в ясли, дочь оставляла в детском саду и бежала в университет на лекции, в клинику. В эти тяжёлые минуты мне хотелось кричать, кричать на всю страну о родителях-беглецах, кричать о них, самых страшных преступниках на земле. Были дни, когда я уже готова была бросить университет.

Мне всё не верилось, что ты ушёл совсем. Казалось, что ты вернёшься, но ты не приходил. Мне сказали, что ты ушёл из театра, что тебя нет в городе. Уж не из-за боязни ли алиментов ты решил скрыться?

Меня спасли ректор университета Даутов и секретарь парткома Николаев. И, конечно, Галиакбер-абый. Вот где я нашла настоящие отзывчивые сердца. На всю жизнь сохраню я в памяти имена этих людей.

Узнав о моём горе, Галиакбер-абый пошёл к Даутову. Они, оказывается, когда-то вместе работали на заводе. Одновременно к Даутову пришли студенты хлопотать обо мне. Ректор не стал вызывать меня. Он приехал ко мне сам, вместе с Николаевым. Это была подлинная чуткость. Они были столь тактичны, что не спрашивали меня о моём семейном несчастье. Они жалели меня. Они говорили об учёбе, о том, что трудно одной. Мне выдали пособие, увеличили стипендию, прикрепили ко мне сильных по успеваемости студентов, чтобы я могла наверстать пропущенное.

Галиакбер-абый с женой часто навещали меня.

Так окончила я медицинский факультет. Сдав государственные экзамены, я пошла к Даутову и Николаеву, показала им зачётную книжку и сказала, что в их лице партии и правительству приношу мой кайнар рахмет[4].

Весть об окончании университета в семье Галиакбера-абый встретили радостно, даже устроили праздник. Веселью нашему не было конца.

Мой милый, родной Галиакбер-абый. До чего же ты был добр ко мне! Не «абый», а «эти» – отец – звала я тебя в те дни.

Через месяц, захватив детей, отправилась я в Адрасский район.

Перед отъездом мы пошли с дочкой в городской сад. Мне сказали, что там приезжая татарская труппа даёт спектакль и что ты в нём участвуешь. Мне хотелось в последний раз взглянуть на тебя.

Меня не обманули. Ты был на сцене, ты выступал как раз в своей любимой роли.

Боясь, что ты заметишь нас, мы с Кадриёй пришли к самому началу и сели в одном из последних рядов. Больше всего я боялась за дочь. Опасения мои оправдались. Она узнала тебя.

– Мамочка! – воскликнула она шёпотом. – Да ведь это папа!

– Нет, золотце моё, это не папа, – сказала я. – Он только похож немножко, а твой папа не артист. Он далеко, в Москве он…

Не помню сейчас какой, но я нашла предлог, и мы ушли после первого же действия.

Искандер! Ты причинил мне много горя. Ты едва не сломал мою жизнь. Я могла бы ненавидеть тебя. Но тогда, покидая Казань, в минуту отъезда я вдруг ощутила в душе необычайную пустоту. Я почувствовала, что окончательно распрощалась с тобой, потеряла что-то большое, значительное, без чего жизнь не имеет смысла.

Пароход отошёл от пристани. Я стояла на палубе. В голове моей внезапно возникли слова слышанной где-то частушки:

Люди добрые, поверьте,

Помню, что было…

Расставанье хуже смерти –

Его – не забыла…

«Довольно, Галия, брось! – сказала я себе. – Он не стоит этого». И посмотрела в спокойную даль Волги.

Письмо третье

Искандер!

Две недели тому назад я написала тебе два письма. Так они и остались неотосланными. Видно, пошлю их вместе с этим.

В своём письме ты спрашиваешь: как течёт моя жизнь, вспоминают ли тебя дети, скучают ли по тебе и чем занимаюсь я сама? Благодарю тебя за твоё внимание. Ты, конечно, понимаешь, как оно растрогало меня! Но я прячу свою обиду, я не хочу быть такой же, как и ты, и отвечаю.

Я живу в районном центре, в деревне Адрас. Здесь мне очень нравится. В Адрасе нет ничего от старой деревни.

Посреди деревни течёт река. В ней с шумом и визгом купаются дети, гуси, гусята, утки и утята. По берегам растут яблони, черёмуха, вишни. Весной вся деревня в белых цветах, льётся их медовый запах. На горе шумит лес. Берёзы, разодетые в майский наряд, сверкают белоснежной корой. В лесу, совсем недалеко