Предчувствие - Егор Сергеев

что чинно заходит за Мариинский

театр.

И есть другое, что падает пьяное в серых фавел ряды.

И если мы будем хоть сколько-нибудь внимательными —

то да, это две совершенно разных звезды.

Да, это две совершенно разные жизни.

Я прожил их обе, попутно успев написать две книги.

И везде было ощущение той причастности: покажись мне,

чудовище с сердцем прозрачной филологини.

Все рады надраться, а кто-то хочет уехать в ссылку

(в Чехию, в Польшу, как правило, в западную

Германию).

Я пытался понравиться полуобморочным эльфийкам,

и конечно – рабочим дантовским заокраинам.

Но самое главное (без всего остального даже

вроде можно прожить, как без мяса или свидания) —

я мечтал быть в фаворе у менеджеров по продажам,

ведь никто, кроме них, не нуждается в сострадании.

Чтобы как Маяка, качая бёдерной цедрой,

несли проститутки богу оправдывающим алиби —

так меня понесли б операторы из колл-центров,

всеми суками города посылаемые куда-либо.

Чтоб у бога, рассерженной книжкой пошелестев над ухом,

услышать в ответ: «пацаны, прекращайте это нытьё,

я же вам говорил,что блаженны нищие духом,

и вы, когда будут гнать за имя моё».

И пусть книжку не пустят в рай, но пустят в продажи:

в смартфон, в понедельник, в душный путь на работу.

За каждым стихом повторяя самое страшное:

ещё один день, подумаешь, ну, всего-то.

(2020)

ПТИЧЬИ СЛЕДЫ

Птичьи следы на снегу или на песке

не умеют не радовать, даже если никем

не получится утереться шелестом под ребро.

Потому что не сердце – пушечное ядро.

Не проснувшись, одеться в простуженное метро.

Ускоряясь, вертеться в буддовом колесе,

оставляя следы на снегу или на песке,

на мели или на пожаре, когда ни черта не жаль.

Если ты идёшь через ад – пожалуйста, продолжай.

(2021)

ВЕРЛИБР № 2

Любовь – это множитель.

Каждый раз выходя из дома,

я лавирую утренней свежей сороконожкой,

уворачиваюсь от стоп буддистских монахов.

Каждый стих в моём телефоне – сорокоуст,

если он о тебе, если нет – уходит в рекурсию,

белым шумом в большое, весеннее, петербургское

небо, впитывающее, как губка, таких, как я или женщина вот – сорок пять, а будто семнадцать,

или женщина вот – семнадцать, как сорок пять.

А любовь – это множитель.

Если в тонкости не вдаваться —

я себя хочу поделить, а тебя – отнять.

Каждый раз выходя из дома, я наблюдаю

то, как в панике разбегается пустота

толпой буддистских монахов из-под моих

рифмованных и пульсирующих шагов.

(2021)

ПРЕПОДОБНАЯ

Преподобная, посмотри на мои затасканные глаза.

Каждый раз приползал к тебе, как обветренный

петроградский пёс.

Так удобнее было самого важного не сказать,

отвечая тебе на самый простой вопрос.

Преподобная, я искал тебя здесь по всем золотым

дворам.

Находил тебя юную, сонную, всякую – обретал.

Если кто-то поставит крест на тебе – ты храм.

Если кто-то с тобой поплатится – ты металл.

Сколько лет, Преподобная, я им ною про это здесь.

Во всеобщем сопрано-меццо, как хрипотца.

Это лето бездомное разобьёт миллион сердец —

оно хочет меня стереть с твоего лица.

Мы пойдём петроградскими тропами, слыша звон.

То – медали, соседи, а может колокола.

Преподобная, радость кроется здесь во всём.

Даже в том, от чего ты нас не уберегла.

(2021)

Маргарите Брант

ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ

Двадцать первый диктует моду под стать урону.

Выбирай, что надеть – намордник или корону.

Мы обучены, провожающий пусть не крестит, —

так нас будущая весна собирает вместе.

Нам не страшно здесь так давно, что запомнить нечем.

А пиздец нам привычен так, что почти полезен.

Страх не трогает нас, не трогает наших женщин,

ни сердец, ни вагин, ни их колыбельных песен.

Строить стены своей тоски и стоять за ними —

это способ остаться, знают в любой квартире.

Город теплится, свежий стих обретает имя.

Перекрёсток мерцает, манит на все четыре.

Это вечное шоу – наледь нам под подковы,

и нестись в пустоте, по-салочьи, по-ребячьи.

Двадцать первый пришёл за нами, и мы готовы

заплатить за них всех опять, и не надо сдачи.

(2021)

891 НОЯБРЯ

1.

Выпиши мне лицензию один день прожить

безболезненно,

бесцельно и бесполезно.

Без месседжа, бизнеса, секса и самоценза.

Вокруг детский сад. Мы – тревожные злые дети.

Возьми мои деньги, пожалуйста, можно быть не

в моменте.

Возьми мои нервы, я рад всему, что бы мне

препятствовало.

Восемьсот девяносто первое ноября две тыщи

семнадцатого.

Неестественное отверстие в белой коже родной руки.

Пропасть и бездна, что в неё ни закинь,

будет бездной и пропастью, так сказал мой друг

дзен-буддист,

попивая чай, сидя в позе лотоса.

Я прощаю, и ты прощай, если хватит глобуса.

Я вещаю, и ты вещай, если хватит голоса.

Я ветшаю и стыну, чай на дворе не Франция.

Мои вымученные рифмы читают школьницы.

Ну и классно.

2.

Восемьсот девяносто первое ноября две тыщи

семнадцатого.

Стоя в очереди за ордером на ебланство,

Твиттер ноет о том, как осенью его кроет.

Инстаграм ностальгирует. Восемьсот девяносто второе.

Время вмешивает в усталость густое топливо.

Разъёбывать и гореть – дурная привычка.

Восемьсот девяносто третье. Утрите сопли

кто-нибудь с моего мужественного личика.

Разъёбывать и гореть, гореть и разъёбывать.

Мысль по древу, изысканные по воде вилы.

Что ты мне сделаешь, время, я в другом городе,

крадусь через гетто от Wildberries до Вкусвилла,

и ежели кто параллельно висит на проводе —

то хрен его терапия остановила.

3.

И хрен меня сломишь, жизнь хороша, я сделан из мяса.

Самое страшное – брось, я уже запеваю фальцетом

в хоре.

Мужчины сплошь всё едят с ножа и качают массу.

У женщин повадки Оскара Де Ла Хойи.

Но Хьюстон, проблема, мне кажется, мы не туда

воюем.

Даже в римские арки привыкшие проходить боком.

Ноябрь, который не перекрыть никаким июлем,

никаким алкоголем, никаким трахом, никаким богом.

Сколько процентов в Ютубе от зомбоящика?

Мир или Матрица? Андеграунд или мейнстрим?

Закольцованный сэмпл, кто-нибудь, вырубите

шарманщика.

Нажмите на паузу и давайте поговорим.

4.

О том, как растут одуванчики на лугах.

Как девочек носят мальчики на руках.

Как певчие станут кашляющими ржаво.

Как нет ничего, что нас бы не отражало.

О том, как весь мир был тайна, а стал витрина.

Как травма фундаментальнее, чем нейтрино.

Как плачет, старея, путаная дорога.

Как тратится время, будто бы его много.