Андерсен. Жизнь великого сказочника - Ирина Игнатьевна Муравьева

они возвращались полные всяким добром. Только раз как-то Оле в гневе избил девочку-служанку. Тогда ее мать пришла к нему с чашей воды, где плавали ореховые скорлупки, подула на воду – и все скорлупки перевернулись. «То же будет и с твоими кораблями», – сказала старуха. И вправду, все корабли потонули в море. Так он был наказан за свою жестокость. А вот есть такое имение Глоруп недалеко от города, так тамошний злой хозяин вот уже сотни две лет после смерти разъезжает по ночам в черной карете на черных лошадях, и сам он черный как уголь, только глаза горят!

Сердце замирало у Ханса Кристиана от таких рассказов, но все-таки он готов был слушать еще и еще. Жаль, что старой Иоганне приходилось, наконец, отправляться домой.

Подошло Рождество, но дома не было на этот раз ни елочки, ни печеных яблок, ни сладкого риса, не говоря уже о жареном гусе.

Закутавшись потеплее, Ханс Кристиан пробежался вечером по улицам города. Деревянные башмаки звонко стучали по обледенелым камням, изо рта шел пар.

Дуя на зябнущие руки, он заглядывал в ярко освещенные окна особняков: там в дрожащем свете свечей пестрели и сверкали нарядные елки, вокруг них прыгали дети, а на столах стояли всякие вкусные вещи. Вот если бы гусь соскочил с блюда и вперевалку побежал прямо на улицу, к Хансу Кристиану… Но гусь спокойно оставался на своем месте, не подавая признаков жизни, а мороз крепчал, так что пришлось поторопиться домой, пока нос не побелел.

Несколько дней спустя он сидел дома и думал о рождественских подарках: если их хорошенько представить себе, то это будет почти как на самом деле!

На лестнице послышались шаги, и в комнату вошел какой-то солдат, худой как щепка, с измученным лицом. Он уставился на мальчика рассеянным тяжелым взглядом, потом слабо улыбнулся и кивнул головой:

– А, малыш, это ты… Как же ты вырос!

В звуках хриплого слабого голоса было что-то очень знакомое. Мальчик застыл на месте, всматриваясь.

– Что, не узнал? – с горечью спросил сапожник, тяжело опускаясь на табурет. – Видно, хорош я стал, лучше некуда…

Только теперь Ханс Кристиан окончательно понял, что это отец. Господи, почему же он так изменился?

– Да что обо мне говорить, расскажи лучше, как у вас тут дела, – отмахнулся отец от расспросов.

И Ханс Кристиан рассказывал и про свой театр, и про мышей, и про старую Иоганну, а потом пришла мать, пошли слезы, расспросы и восклицания, мальчика послали за бабушкой, начали заглядывать соседки.

– Слава богу, слава богу! – повторяла мать, но тут же заливалась слезами. – И на что же ты похож – краше в гроб кладут!

– Будет тебе, Мария, – останавливала ее бабушка, – радуйся, что вернулся живой, ведь под пулями был!

– Даже и под пулями побывать не пришлось!.. – сумрачно отозвался Андерсен и, махнув рукой, закашлялся.

Невезение не покинуло его и в чужих краях: все это время он переносил грязь и холод, утомительные ночные переходы, скверную пищу, духоту и вонь казарм совершенно зря. Их полк застрял в Гольштейне и ни разу не участвовал в сражениях. А потом принц Фредерик заключил мир, и солдат отправили по домам. Мечта об офицерских эполетах лопнула как мыльный пузырь, осталось только вконец расстроенное здоровье.

Опять они были в своей комнате и вечером сидели за столом все вместе, опять с утра Ханса Кристиана будил стук сапожного молотка. Но удары его были теперь неровными и прерывистыми: у отца дрожали руки, и он быстро уставал.

– Не отчаивайся, Ханс, будешь побольше есть, тебе полегчает! – повторяла ему Мария.

– Где там полегчает!.. Скоро совсем стану калекой и не смогу работать.

– И то не беда! У меня силы хватит поработать за двоих, а там и малыш подрастет, начнет помогать.

Она обегала всех оденсейских знахарок и каждый день надеялась на новое целебное средство.

– Глупости все это! – тоскливо сказал однажды сапожник. – Эти старухи только и норовят из тебя последние гроши вытянуть, а что толку? Все равно моя песенка спета. Да и поскорей бы уж, а то и тебе лишние заботы, и мне мученье…

– Нельзя так говорить, Ханс, это грех! – огорчилась Мария. – Бог лучше нас знает, что делает. А если кто страдает на земле, тот попадает в царствие небесное.

– Кто тебе это сказал, Мария? – резко спросил Андерсен.

– Как это кто? – растерялась Мария.

– Да, вот кто? Уж не тот ли прыщавый семинарист, племянничек бургомистра, который когда-то нашептывал тебе любезности и предлагал деньги, чтоб ты с ним согрешила? А ведь этот подлец стал пастором! Так, может, он тебе и объяснил про грехи и про царствие небесное?

Ханс Кристиан краем уха услышал этот разговор, но истолковал его по-своему: отец сердится за то, что племянник бургомистра ухаживал за матерью. Ну, а раз ухаживал, значит, ясное дело, хотел жениться… Подумать только, они бы жили тогда в бургомистровом особняке, вот чудно! Но раз мать не вышла за этого племянника, стало быть, отца она любила больше, тогда чего же ему сердиться? Наверно, все это потому, что он больной…

– Что случилось с отцом, почему он вернулся такой желтый и худой? – спросил мальчик однажды у старой Иоганны, которая всегда охотно отвечала на его вопросы. Она не затруднилась объяснить дело и на этот раз:

– Твоего отца высушило зелье! Помнишь, осенью мать ходила к гадалке? Ну, так вот: гадалка по кофейной гуще узнала, что твой отец жив и находится далеко, в чужом городе. Тут она и уговорила твою мать заварить зелье, которое вернет его домой. Много чего в такое зелье кладется – и мох с крыши родного дома, и даже листок из молитвенника, – а когда оно закипит в горшке, то должно уже кипеть, не переставая. И тогда на человека, где бы он ни был, находит тоска по родному дому. Нет ему покоя, день и ночь он спешит через горы и реки, не разбирая дороги. Ни дождь, ни буря его не могут остановить. Понятное дело, после такого пути не скоро оправишься.

Это объяснение вполне убедило Ханса Кристиана. Так же думала и мать: он слышал, как она говорила тетке Катрине, что никогда бы не согласилась заваривать зелье, если б знала, как оно подействует. Только отец сказал, что все это бабьи россказни и заболел он от плохой жизни, а вернулся потому, что Дания заключила с неприятелем мир.

Но отец ведь вообще ничему такому не верил и даже дьявола не боялся. А Ханса Кристиана страхи обступали со всех сторон. Он удивлялся, как