Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

На каждом перекате отец бродил в студеной воде, сталкивал плот с отмели. В одном месте даже сгружать сено пришлось, потому что плот осел низко и столкнуть его отцу было непосильно.

Когда доплыли до унырка, отец велел Леньке убираться с плота, бежать по берегу, а сам натужился из последних сил и перетаскивал плоты по кромке воды, чтобы течением не затащило в унырок. Когда миновал стремнину, причалил к берегу. Закрепив плоты за мертвяк, отец долго лежал с закрытыми глазами на желтоватой жесткой траве и тяжело дышал. Мокрые штаны и рубаха облепили тело и, казалось, еще больше затрудняли дыхание, кожа на руках и ногах сделалась дряблою и покрылась мелкими белыми морщинками, взбухшие вены на шее медленно расслаблялись.

Немного отдышавшись, отец разделся донага, выкрутил штаны и рубаху, вздрагивая всем телом, натянул сырую одежду и попросил Леньку свернуть ему цигарку. Закурил, огладил мокрые усы, посмотрел на реку, на плоты, мельком взглянул на Леньку и сказал:

— Ну, слава Богу, теперя доплывем. Гляди, дак еще засветло успеем. Опасаться боле нечего. — Помолчал, докурил цигарку, вдавил окурок в землю. — Больно-то дома не болтай. Мать и так беспокоится. Если озяб, дак бежи пока берегом. Согреешься — и тогда уж на плот…

Мать за свою жизнь настолько изучила характер и норов отца, что знала загодя и наверняка, как и когда с ним надо обходиться.

Вот в огороде копать подоспело. Старшие в школе, да и домой им уроков помногу задают, мы — помощники незавидные пока. Так мать к этой поре всегда бражку ставила. Подгадает, когда у отца два выходных кряду, угостит его бражкой, хорошо закусить даст, все честь честью сделает, а затем маленько его рассердит.

И все. Уйдет отец в огород — не докличешься. Половину огорода вскопает — и хоть бы что. Копает, цигаркой дымит. Рубаха на крыльцах потемнеет от пота. Обедать пора, а он и ухом не ведет. Мать всех нас по очереди посылает звать отца. А он — как не слышит, копает себе да копает и никакого на нас внимания. Остановится, свернет цигарку и дальше пошел. Сердится отец.

Явится, уж когда мать сама уговорит его пообедать…

Еще одна история часто приключалась у нас. Усядемся, бывало, за стол, начнем есть, и тут кто-нибудь из старших ткнет другого в бок и покажет на оттопыренный отцовский палец, смешно торчащий кверху. Тот не удержится, захихикает, за ним Ольга — это уж обязательно! И пошло. Мать смотрит-смотрит да и турнет из-за стола того, кто первым начал. За ним и Ольгу. А мы уж сами уходим гуськом из-за стола, не в силах удержаться от нахлынувшего не ко времени смеха.

Отец, оставшись за столом с матерью да с малышами, посмотрит на нее и тихонько скажет:

— Ну вот, теперь свободно, ешь…

Мать не выдержит: или заругается, или заплачет. Тогда мы снова садимся за стол и едим уже молча.

А как я любила ходить с отцом по малину! Встанем рано, почти до свету, соберемся тихонько, наедимся молока с хлебом и отправимся. Лапти отец сплел мне маленькие, аккуратненькие. Они, когда идешь, чуть слышно поскрипывают, и ногам в них легко и удобно.

Отец — с берестяным туесом, вставленным в кошель с лямкой, а я — с чайником, большим, голубым, на бочонок похожим, в котором воду носила. Крышка к чайнику привязана. Заберемся в малинник и собираем ягоды. Крышка потихоньку позвякивает, ягод в чайнике все прибывает да прибывает.

Жарко. Пить хочется. Но я помалкиваю. Жду, когда спустимся к речке обедать.

На обед у нас по куску колотого сахара и хлеб. Отец встанет на колено подле воды, в одной руке сахар, в другой хлеб. Макнет сахар в воду, откусит. Я так же делаю. Еда — лучше не придумаешь. После еды, я уж знаю, отец свернет цигарку, закурит и в чайник ко мне заглянет. Заглянет и улыбнется:

— Вон девка-то у меня! Вон она сколь набрала!..

И дома потом так же рассказывает:

— Вон девка-то сколь набрала! Руки у ней маленькие, а проворные! Берет и берет… Ведь мала еще, а старательная. Купить ей надо галоши, — однажды пообещал он и, уже обращаясь ко мне, утвердительно добавил: — Вот в школу пойдешь — и купим.

Я и без того не могла дождаться, когда в школу пойду, старшим завидовала. Уж очень мне хотелось учительницей стать либо портнихой. Вот уж представляю, как учительницей стала, красивая, высокая. Голос у меня громкий. И ребята все смотрят на меня, удивляются да любуются. Хожу я по классу, в тетрадки к ученикам заглядываю, замечания делаю. Затем на доске мелом пишу быстро так, правильно. Или рассказываю что-нибудь интересное. Рассказываю, рассказываю и сама себя заслушаюсь: так хорошо да складно все у меня получается…

И в этот самый момент слышу:

— На што ей галоши? Ботинки починил — и ладно. Мала еще…

Я от обиды забралась тогда на печку, на отцовскую постель, и тихонько заплакала. Но меня никто не искал, никто не успокаивал, я поревела-поревела да и покинула свое убежище.

Однако галоши мне все равно купили, черненькие, блестящие. Ходить в них пока еще не разрешили — сухо, и я заворачивала галоши в тряпицу, на ночь клала в изголовье и нарочно шевелилась, чтобы слышать, как они поскрипывают и как от них незнакомо и очень приятно пахнет. В ту осень я уже в школу должна была пойти и все никак не могла дождаться, когда же можно будет галоши надеть.

Как-то утром проснулись мы, глядим в окно — а там снежок беленький лежит на земле. Красота! Соскочила я быстрехонько, собралась и отправилась в школу в новеньких галошах, даже завтракать не стала. Иду, шагаю по снегу, а на нем следы остаются, в клеточку. И думаю: все узнают, что я тут шла, что это мои новенькие галоши такие узоры на снегу оставили.

Только не повезло мне с этими галошами. В школе на большой перемене все выбежали в коридор. И я выбежала. Не сидеть же мне в классе в новеньких-то галошах! У других они старые, тусклые, а у меня блестящие, первый раз надетые. И придумали же игру: кто дальше скинет с ноги галошу или тапочек. Стали играть. Вот и моя очередь настала. Сердце замирает, радуется и пугается; не потерялась бы моя галоша. Утвердилась я на одной ноге, другую отвела назад и со всего маху запустила…

Недалеко моя галоша улетела, в уборщицу попала. Та заругалась,