Игры Ариев. Книга четвертая - Андрей Снегов

— С удовольствием, — ответил я и указал рукой на выход. — После тебя.

Он вышел первым, и дневной свет обрушился на меня ослепительным водопадом. Я последовал за ним, щурясь и прикрывая глаза ладонью. Несколько секунд потребовалось, чтобы зрение адаптировалось к яркости.

Мы стояли на крепостной площади перед главной башней, но я едва узнал это место. Вся площадь превратилась в огромный полевой госпиталь под открытым небом. Вдоль стен тянулись ряды наспех установленных навесов — жерди, вбитые в щели между камнями, накрытые обрывками брезента, снятого с палаток. Под каждым навесом лежали раненые — по трое, по четверо, тесно прижавшись друг к другу, чтобы поместиться в тени. Одни стонали, другие лежали неподвижно, с мертвенно-бледными лицами. Запах пота, крови и нечистот висел в воздухе густым облаком.

У выхода из крепости дымились костры — десяток импровизированных очагов, сложенных из камней. Девушки в изорванных, покрытых кровью и копотью рубахах суетились у костров, помешивая в закопченных котлах какое-то варево. Их лица были серыми от усталости, движения — механическими, словно они действовали на автомате.

В центре площади высилась единственная целая палатка — большая, командирская, видимо, перенесенная сюда из лагеря за стенами. Из нее доносились приглушенные голоса — кадеты отчаянно спорили, не стесняясь в выражениях.

Десятки кадетов расположились на площади кто где. Одни спали, провалившись в тяжелое забытье. Другие сидели, тупо глядя в пустоту — их взгляды были отсутствующими, остекленевшими, словно разум отказывался принимать реальность произошедшего. Третьи перебирали содержимое походного мешка, доставая и складывая обратно одни и те же вещи — совершали механические действия, позволяющие не думать, не чувствовать.

Это была картина полного разгрома. Не просто поражения — катастрофы.

— В живых осталось чуть больше половины кадетов, — сообщил Тульский, остановившись рядом со мной. Если быть точным — сто семьдесят два человека. Остальные либо погибли в Прорыве, либо умерли от ран уже после. Некоторые до сих пор умирают — Лада делает все возможное, но одна целительская руна на такое количество раненых… Капля в море…

Его голос звучал отстраненно, словно он говорил о погоде, а не о сотнях смертей. Защитный механизм человеческой психики требовал отстраниться, абстрагироваться, иначе можно сойти с ума.

— Прорыв, как ты уже догадался, закрыли, — продолжил Тульский, и его губы скривились в горькой усмешке. — Героическими усилиями выживших. Звучит пафосно, правда? На деле это была бойня. Твари шли волнами, мы затыкали дыры телами товарищей. В какой-то момент я думал, что мы все умрем. Почти всех Тварей уничтожили — спасибо твоим друзьям, кстати. Они дрались как берсерки. С десяток монстров ушли в лес, но постепенно добьем и их. Ты проспал самое интересное, княжич Псковский! Пойдем!

Ярослав хлопнул меня по плечу и мы двинулись через площадь, лавируя между лежащими телами. Некоторые кадеты узнавали меня и кивали — не приветствуя, а просто отмечая, что я жив. В их глазах не было ни зависти к моим шести рунам, ни восхищения подвигом. Только усталость и облегчение, что сами пережили эту ночь.

— Наставники помогли? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет! — Тульский нахмурился, и его лицо исказилось яростью. — Даже носа из Крепости не показали! Заперлись в главной башне и наблюдали. Уверен, делали пометки — кто и как себя проявил, кто струсил, кто проявил героизм. Оценивали нас как скот на ярмарке! Ворота в Крепость открыли уже после того, как все закончилось. А внутрення часть под замком, как и раньше.

Он кивнул на высокие запертые ворота, ведущие в башню, сплюнул, и плевок шлепнулся на камни рядом с чьей-то засохшей кровью. Если бы десять опытных воинов минимум с десятью рунами каждый вступили в бой, Прорыв закрыли бы за минуты с минимальными потерями. Но они не вступили. Конечно, не вступили. Это же наша война…

— Значит, командуешь всем этим лазаретом ты? — спросил я, обводя рукой окружающее нас пространство.

— Приходится! — Тульский пожал плечами, но я увидел в его глазах гордость. — Кто-то должен был взять ответственность. Раздать пайки, организовать уход за ранеными, выставить часовых. Другие командиры были слишком шокированы или ранены. А я… Я уже потерял все, что мог, кроме собственной жизни. А она не так уж мне и дорога после…

Он не договорил, но я понял. После смерти Бояны жизнь потеряла для него прежний смысл. Теперь он существовал по инерции, цепляясь за привычные действия — командовать, организовывать, контролировать.

— Хочешь взять командование в свои руки⁈ — внезапно спросил он, повернувшись ко мне.

В его голосе прозвучала странная надежда, словно он действительно хотел сложить с себя это бремя. Командовать умирающими, решать, кому достанется последний кусок хлеба, кого лечить первым, а кого и кому убить, — не самая завидная участь.

— Спасибо, обойдусь как-нибудь! — мягко ответил я, чтобы отказ не прозвучал слишком резко. — У меня нет твоего таланта к организации. Я больше по части размахивания мечом и получения новых дырок в теле!

Тульский усмехнулся, но тут же посерьезнел.

— Тогда вернемся ко второму вопросу, — он остановился и повернулся ко мне лицом. — К главному вопросу. Ты должен сделать выбор. Должен определиться — с кем ты: со мной или с Тверским и Ростовским!

Момент истины. Я знал, что рано или поздно этот вопрос будет задан. Тульский не мог простить Юрию смерть Бояны, даже понимая, что тот просто следовал правилам. А я был связан с Ростовским и Тверским кровной клятвой братства. Выбрать сторону означало предать либо друзей, либо человека, спасшего мне жизнь. Впрочем, я даже предать их не мог.

— А совместить не получится? — поинтересовался я, хотя уже знал ответ.

Глупый вопрос. Наивный. Но я должен был его задать, должен был попытаться найти третий путь. Его лицо окаменело, руки сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Не получится! — ответил Тульский, его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ростовский — мой личный враг! Кровный враг! Он убил единственного человека, которого я любил! Убил хладнокровно, методично, глядя ей в глаза!

Он замолчал, тяжело дыша. По его щекам потекли слезы — он даже не пытался их скрывать. В этот момент передо мной стоял не командир, не шестирунник, а просто парень, раздавленный горем.

— Ярослав, он просто играл по правилам, как и ты в Прорыве! — попытался я воззвать