Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

геноцидным. Но как быть с другими формами колониализма? Как и следовало ожидать, демографический вопрос занимает первое место в сознании лидеров и интеллектуалов коренных народов. В 1978 году Эме Сезер осудил французское поощрение эмиграции в Вест-Индию как «геноцид через замещение»[125]. То, что болезни, скорее всего, были причиной подавляющего большинства смертей среди коренного населения, тогда как иммиграция обусловливала рост европейского населения по всему миру. Один историк назвал это удивительное замещение населения «демографическим захватом». Этот феномен имел место в колониях – в Северной Америке, Южной Америке, Австралии и Новой Зеландии, – которые были менее густонаселенными, чем Азия и Африка, и где болезни угрожали местным жителям, а не колонистам[126]. Даже если это сокращение численности населения не было обусловлено исключительно «естественными причинами» (коренное население было наиболее уязвимо к болезням, когда оно подвергалось дезорганизации в результате колонизации и колониального правления), трудно утверждать, что в большинстве болезни распространялись намеренно[127]. К сожалению, Лемкин почти не задумывался над вопросом болезней в колониальных условиях[128].

Однако эти общества «демографического захвата» преуспели не только благодаря пассивному замещению населения. Задолго до «научного» колониализма под руководством государства поселенцам и скотоводам удавалось разрушать общества коренных народов другими, менее систематическими способами. «Уничтожение кочевых обществ и смена их относительно процветающими обществами поселенцев, – отмечает Дональд Денун, – происходили как в Северной Америке умеренного климата, так и в Южной Америке умеренного климата, как в Сибири, так и в Австралии и на юге Африки»[129]. Это было продолжением трансформации, начиная с раннего Нового времени, когда скотоводческие общества вытесняли кочевые на Евразийском континенте. Денун считает, что это вытеснение было неизбежным. «Сосуществование товарного земледелия и кочевничества было невозможно везде, где только можно в долгосрочной перспективе». Рассуждая аналогичным образом, Патрик Вулф считает, что интерес поселенцев к земле, а не к труду кочевников означает, что колониализм поселенцев характеризуется логикой устранения: связи кочевников с землей должны были быть ослаблены путем их поглощения или изгнания из нового общества[130].

Конфликт между «степью и посевом» не был игрой с нулевой суммой в средневековой Центральной Азии. Хотя современники считали хазар, печенегов и западных огузов[131] агрессорами, на самом деле эти мобильные общества не стремились разорять оседлые, поскольку те были нужны для торговли. Ограничения кочевой экономики, основанной на стадах скота, означали, что роскошь и другие товары приходилось добывать в земледельческих обществах – «торговлей или набегами», – с которыми они жили в напряженном симбиозе[132]. Такое сосуществование было возможно, потому что взаимоотношения не были колониальными.

Модель Вулфа, безусловно, подтверждается, когда «срединная земля» превращается в колонию. Например, в Британской Колумбии примерно симметричные торговые отношения между британцами и индейцами сохранялись вплоть до 1850-х годов, пока территория не сделалась формальной колонией, после чего главным фактором взаимодействия стало изъятие и приобретение земель. События развивались по привычной схеме. Британские военные пытались сохранить мир, но императивы местного самоуправления и экономики в Лондоне привели к тому, что земельная политика в итоге определялась политиками-поселенцами. Они огородили общие земли и законодательно закрепили исключительные права собственности на многократное использование, чтобы обеспечить выгодность инвестиций[133]. Индийцы могли сопротивляться, переселяясь, подавая петиции и не сотрудничая с новым порядком, но насилие со стороны государства и поселенцев обеспечило в конечном счете победу британской социальной системы[134].

Эта победа не всегда была полной. Сельскохозяйственные общины коренного населения лучше противостояли поселенцам, чем кочевники, и часто служили источником рабочей силы. Не все индигены «исчезли»[135]. Действительно, во многих колониальных контекстах эта история не похожа на геноцидную. Где же присутствовал геноцид в плантаторских и торговых колониях: например, при британской оккупации Сингапура (1819), Фолклендских островов (1833), Адена (1839), Гонконга (1842) и Лагоса (1861)[136]? Различие между типами имперского правления хорошо выразил Алексис де Токвиль: «Есть два способа завоевать страну. Первый – подчинить жителей и управлять ими прямо или косвенно. Такова английская система в Индии. Второй – заменить прежних жителей расой завоевателей. Так почти всегда поступали европейцы. Римляне, как правило, делали и то и другое. Они захватили управление страной и в некоторых ее частях основали колонии, которые были не чем иным, как маленькими римскими обществами, расположенными далеко друг от друга». Он рекомендует сочетать оба подхода в Алжире: господство над внутренними районами, чтобы можно было заселить побережье[137]. Как мы увидим, не только случаи поселенческого колониализма потенциально геноцидны.

Геноцид и «мирные войны дикарей»

Колониальные и имперские войны обычно не считаются геноцидными. Как только регионы «умиротворены», то есть вооруженное сопротивление сломлено, оккупанты переходят к управлению. Такой довольно благодушный взгляд на подобные конфликты исключает вопрос о геноциде, приравнивая его к Холокосту европейского еврейства: там, где нет лагерей смерти, нельзя утверждать, что геноцид имел место. Оставляя в стороне вопрос о том, разворачивался ли Холокост с той часовой точностью, которая закрепилась в массовом сознании, и можно ли его понять отдельно от нацистского имперского и колониального проекта в Европе, колониальное завоевание и война обладают рядом потенциально геноцидных измерений. Во-первых, целью колонизатора была не только военная победа, но и аннексия территории и господство над чужим народом. Цели войны не были ограниченными, как это обычно происходило во внутриевропейских войнах, они были абсолютными. «Колониальные завоеватели пришли, чтобы остаться». Во-вторых, колонизатор часто оказывался вынужден вести войну против всего населения, поскольку трудно было отличить гражданских лиц от комбатантов, особенно когда возникало сопротивление партизанского типа. Часто плоские политические структуры коренных народов означали, что колонизатор не мог легко определить лидеров и «обезглавить» местную власть[138]. Колониальная война могла означать тотальную войну в местных масштабах.

В основном имперские войска одерживали верх над численно превосходящими противниками, потому что им регулярно платили, хорошо снабжали и обучали. Способность сконцентрировать силы в одной точке была более решающим фактором, чем технологическое превосходство, особенно если можно было призвать в армию представителей коренного населения, как, например, конную полицию туземцев в колониальном Квинсленде[139]. Однако такая асимметрия возникала не всегда. Рассмотрим случай с карифуна[140] на Антильских островах в XVII веке. К середине XVII века испанцы сломили сопротивление индейцев и обратили их в рабство, занявшись сельским хозяйством и добычей полезных ископаемых, но вслед за ними на соседние острова прибыли французские и английские колонисты, которые хотели получить землю и продолжить рабовладельческую экономику. Трудности с подчинением карифуна на Антигуа привели к гибели десятков англичан в 1620–1630-х годах, что заставило объединить усилия