Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Протоиерей Андрей (Ткачев)

нечего. Нужно было обладать недюжинной фантазией, чтобы вообразить на этом месте бурлящую жизнь. Но именно эта фантазия у Сени была. Он живо представил себе толпы людей, несколько рядов ограды (женщины близко к столпу не подпускались), худую тощую фигуру на столпе, которая, распростерев руки в форме креста, чернеет на фоне синего, до боли в глазах, неба.

– По преданию Симеон молился сутками, не сходя со всем со столпа, а люди толпами шли к нему буквально со всего мира. Когда приходили из страны франков, он спрашивал, знают ли они женщину по имени Женевьева?[60] Это парижская святая, современница Симеона. Со бор Парижской Богоматери заложили чуть ли не по ее благословению. Они отвечали, что знают. Ее и вправду все там знали, и Симеон просил передать ей поклон. То есть каким-то образом, до всяких технических средств связи, до телефонов и телеграфа, Симеон и Женевьева знали друг о друге. Может, даже общались по каким-то своим каналам. Это потрясающе, Оля!

Ольга Павловна заметно раздражалась и то и дело поглядывала на часы.

– Может, останешься здесь экскурсоводом? Ты своего Симеона изучил лучше, чем я Бунюэля. И вообще…

Но тут она осеклась, так как стало происходить нечто совсем не запланированное. Сеня неуклюже полез на столп, вернее, на то, что от него осталось.

– Стой! Сеня, стой! Тебя полиция заберет!

Но куда там. С азартом Семен Иванович уже вскарабкивался на остатки столпа. Вот он уже наверху. Вот торжествующе оглядывается вокруг. И вдруг… становится очень серьезным. Это выглядит несколько комично, но никто не смеется. Сеня смотрит вдаль, как будто кого-то видит. Потом расправляет руки крестообразно, точь-в-точь как в фильме… По его лицу несколько раз пробегает судорога.

У Оли паника.

– Сеня! Сенечка! Слезай!

Кто-то начинает снимать Сеню на телефон. А он, словно преобразившись, глядя в синее-синее сирийское небо, наверняка ничуть не изменившееся со времен Симеона Столпника, сначала тихо, потом громче, а потом и вовсе во весь голос кричит:

– Господи, помилуй. Помилуй меня, Господи! Помилуй меня! Нас всех помилуй! Помилуй, Господи!

* * *

Знать бы нам, что увидел или почувствовал Семен Иванович тогда. Но никому и никогда он ничего об этом не рассказывал. Поэтому мы только можем обсуждать последствия, теряясь в догадках о причинах происшедшего. Явился ли ему сам Симеон, как тогда во сне? Повторил ли он, наклоняясь со столпа, что без Бога нет ничего, ни красоты, ни правды? А может, на этот раз это был Ангел? Или просто взвинченные нервы московского скрипача нарисовали в знойном воздухе чудную картину? Можно только гадать.

А может, не было никаких внешних явлений, а все, что произошло, произошло внутри? Ведь кричал же он «Господи, помилуй», эту самую простую молитву, которую и учить не надо. Она сама слетает с уст человека в опасных или неожиданных обстоятельствах.

Как бы то ни было, рядом с Симеоновым столпом тогда что-то произошло. Причем со всеми. С Семеном Ивановичем произошел не до конца понятный духовный факт; с Ольгой Павловной чуть не произошел инфаркт; а с небольшим количеством случайных очевидцев произошел приступ всепобеждающего смеха, который они долго были не в силах прекратить.

Как во сне они добрались до российской базы. Всю дорогу до аэропорта, а потом до Москвы Сеня молчал. Да что Сеня! Даже таксист молчал! А Семен Иванович понимал, что выглядел смешно, что чуть не угробил супругу. Но на лице его так же читалась твердая уверенность в том, что произошедшее с ним не есть ни придурь, ни фантазия. Что он не зря устроил это путешествие в Пальмиру и к развалинам монастыря. Какая-то его надежда оправдалась, пришла в движение. На лбу людей с таким выражением лица мы как бы читаем: «Раз вы мне все равно не поверите, так я вам ничего рассказывать и не буду».

* * *

Когда в вашу жизнь вторгается нечто Божественное, привычный порядок вещей претерпевает неожиданную и решительную перестройку. Легче не становится, это уж точно. Если права Анна Андреевна, говоря: «Когда б вы знали, из какого сора растут цветы, не ведая стыда…» – то «сора» становится меньше, а вместе с ним – и цветов, которые из этого сора растут.

Сеня стал «косячить». То есть начал фальшивить на репетициях, чего с ним обычно не бывало. Нет, пальцы не утратили проворности и слух, тот самый абсолютный слух, которым он гордился, никуда не исчез. Просто Семен Иванович стал не вовремя задумываться. Он стал рассеян. Прежде полностью погружаясь в материал на репетиции, теперь он все время был где-то далеко. Мало того, он стал недисциплинирован. Стал опаздывать на репетиции или вовсе их игнорировать. Вдобавок ко всему он оброс бородой и похудел. Какая-то мысль, как червь, съедала его изнутри, и коллеги сначала посмеивались. Потом стали переживать. Но на расспросы он не отвечал, и постепенно все привыкли к его чудачествам, внутренне приготовившись распрощаться со своим коллегой.

Ольга Павловна не находила себе места, но и повлиять ни на что не могла.

К примеру, она приходит домой. Сеня еще должен быть на работе. Но она находит его дома, в коридоре у зеркала лежит его скрипка, а сам Семен Иванович лежит с книгой на диване.

– Почему ты дома?

– Я отпросился.

– Отпросился? Опять? Сеня, что происходит?

– Все нормально. Читаю.

– Что читаешь?

Он показывает форзац книжки. Новый Завет.

– Однажды Симеон в храме услышал слова… Вроде бы простые слова, и они его поразили. Вот они: «блаженны нищие духом», «блаженны плачущие», «блаженны милостивые»[61]. Он их и раньше слышал. Но так бывает – давно известное звучит с новой силой и ударяет тебя прямо сюда, – он слегка ударяет себя кулаком в грудь, – и начинается новая жизнь. Vita nuova, как у Данте[62].

– У тебя тоже «это»?

– В смысле?

– Ну, «ударило в грудь», и «началась Vita nuova»?

– Не переживай. Я про себя все знаю. Обычный интеллигентишка. Сибарит. Но дело не во мне. Оказывается, есть путь.

Он встал с кровати и зашагал по комнате из угла в угол.

– Да, я могу фингерзац сыграть в любой тональности. Могу каприсы Паганини[63] примерно исполнить. Но остальная жизнь какая? Поесть да поспать? Я же не люблю никого. Всех ниже себя считаю. В очереди любой, вон, злюсь, как пес. И откуда только у ничтожеств гордость берется?

– Сеня, все так живут. Очереди никто не любит. Но люди работают, живут как-то.

– Вот именно – как-то. Мы возомнили себя солью земли. Книги, музыка, фильмы