В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

расположенных около шоссе на окраине города. В домах этих, вероятно, раньше жили семьи командно-начальствующего состава школы, и они имели как бы общее архитектурное оформление со школой. Территория лагеря довольно большая, что-то около 800–900 метров в длину и 600–700 в ширину.　

Что-что, а концлагери фашисты строили крепко, надежно, с большим умением. Сразу чувствовалась их опытность в этом деле. Весь лагерь обнесен большой изгородью из колючей проволоки, высота которой была свыше трех метров. Проволока переплеталась так часто, что пролезть через нее было нельзя. Колючей проволоки для концлагерей враг не жалел. Через три метра от первой проволочной изгороди шла вторая такая же изгородь. А расстояние между ними переплеталось тоже проволокой в виде паутинки. Если даже кто, вздумав бежать, и преодолел бы первый ряд изгороди (что исключалось вообще), уж «паутинку» и второй ряд преодолеть совсем не представлялось возможным.　

Кругом лагеря, с наружной стороны, ходили парами часовые. Участок их наблюдения не превышал 50–60 метров. Через каждые 200–250 метров кругом стояли вышки. Там дежурили часовые с пулеметами и с прожекторами. А в поле, около лагеря, со всех сторон оборудованы были специальные блиндажи с дотами и дзотами. Сюда на ночь назначалась особая команда на случай, если бы партизаны или еще кто-либо вздумал напасть на лагерь и освободить пленных. Около центральных ворот, в особом доме, который отделялся от лагеря и от города тоже проволокой, дежурил отряд немцев. Дальше, в поле, стояли вражеские секреты. Гитлеровцы несли внешнюю охрану своими силами. Этого никому не доверяли.　

Во главе лагеря стоял фашистский офицер. Отдельные службы тоже управлялись офицерами из фашистов, но внутреннее управление передавалось лагерной полиции. Через полицию немцы и осуществляли полное руководство лагерной жизнью. В полицию фашисты подбирали, главным образом, людей, скомпрометировавших себя перед Советской властью — деклассированных элементов, уголовников, бывших кулаков.　

Лагерная полиция была многочисленной, и в ней состояло иногда до 150–250 человек. От лагерной полиции выделялась кухонная полиция человек 20–30 и лазаретная — человек 15–20.　

Рославльская городская больница, где во время оккупации был первый корпус концлагеря.

На вооружении полицейские имели пистолеты, специальные плетки или особые дубинки. Правда, огнестрельное оружие фашисты доверяли не всем полицейским, но и дубинка в руках изуверствующего выродка являлась тяжелым оружием. У начальника лагерной полиции на поясе в кобуре всегда был пистолет. Начальник лагерной полиции имел большие права, и ему фашистские власти оказывали особое доверие.　

Пользуясь своим положением, полицейские отбирали одежду у пленных и одевались хорошо. На левых рукавах они носили красные повязки, где белыми буквами было вышито: «полицай». Человек с такой повязкой на руке не стеснялся в своем поведении. Действия полицейских вызывали возмущение целого лагеря. Это знали полицейские и, в свою очередь, мстили пленным. Жили полицейские отдельно от пленных, рядом с лагерной охраной, но и в город их не всех и не всегда пускали. Фашисты, оказывается, не всем своим холуям доверяли,　

И вот сюда-то, в такой лагерь, попали и мы. Правда, тогда в августе 1941 года, лагерь не был еще так укреплен, как об этом сказано выше. Тогда здесь под лагерь была отведена сравнительно небольшая территория, хотя и густо опутанная проволокой и охраняемая снаружи немцами. Не было тогда и полицейских, они появились несколько позже. Проще было и управление внутри лагеря, если не сказать, что управления вообще сначала не имелось, так как лагерем ведали фронтовые части, а им было не до управления. Согнав в одно место большое количество пленных, фронтовые части держали собранных, как скот, не интересуясь, что и как происходит там, внутри самого лагеря.

…Когда немцы сняли нас с машины и уехали, нас сразу же обступили со всех сторон. Посыпались вопросы: «Кто?», «Откуда?», «Когда попали в плен?», «Где ранены?», «Какое у вас воинское звание?» и многие другие. Мы не управлялись отвечать. Кроме того, многие стали обращаться с просьбами: кто просит табачку на закруточку, кто — хоть маленький кусочек хлеба, кто — бумажки на цигарку и т. п. Удовлетворить все просьбы, естественно, мы не могли.　

Тут-то я и вспомнил про белогвардейские газеты. И, вероятно, впервые за все время существования этих газет они сыграли более или менее полезную роль. Я достал их, разорвал на мелкие части и раздал по кусочку товарищам по несчастью. В несколько минут газеты расхватали. Я искренне пожалел, что бумаги оказалось мало.　

От расспросов и просьб я не знал, куда деваться. Видя мое беспомощное состояние, русский пленный врач Федоров пришел мне на помощь. Он просто приказал санитарам, тоже из пленных, положить меня на носилки и отнести в четвертую палату, на второй этаж здания № 2. Градского отнесли туда же немного раньше меня.　

Оказалось, что здесь, в концлагере, пленные русские врачи организовали госпиталь для раненых и больных. Они пришли на помощь своим товарищам, находящимся в еще худшем состоянии.　

Госпиталь, или лазарет, как его часто называли, размешался в обоих двухэтажных зданиях или корпусах, где раньше жили курсанты пограншколы. Никто из немцев, как я узнал впоследствии, не собирался организовывать госпиталь для пленных. Это сами пленные врачи проявили свою инициативу.　

Устроен был госпиталь самым примитивным образом. В каждом здании, или, как мы тогда говорили, корпусе, четыре палаты, две в нижнем этаже, две в верхнем. В палатах стояли сколоченные на скорую руку из неотесанных, к тому же плохо пригнанных друг к другу досок нары в два этажа. Доски были взяты из разобранных тут же в лагере сараев. И делалось все это самими же пленными.　

В такой палате можно разместить 160, от силы 180 человек. А всего в здании могли поместиться человек 640–720. Я говорю про нормальные условия. В действительности же было иное положение: в зимнее время в одном здании находилось по 1800–2000 человек. Люди лежали на полу, в проходе, в коридорах и даже на чердаках под железной крышей (зимой-то!). И все же на чердаке было лучше, чем лежать в сорокаградусный мороз во дворе на земле.　

Конечно, никаких матрацев, одеял, подушек или чего-либо подобного в госпитале и в помине не было. Не было даже простой соломы и негде было ее достать, так как из лагеря никого не выпускали. Раненый лежал на своей шинели, если только она у него имелась. А нет, то просто так, на голых досках или на голом полу.　

Кроме восьми палат, в двух зданиях-корпусах было несколько служебных комнат. Оба здания-корпуса однотипные, в них одинаковые и условия, одинаково они