Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

За домом Ганиных из-за забора летела земля.

Я подошёл к калитке и посмотрел.

Ганин копал.

Он копал яму на задах, метрах в шести от крыльца, и выкопал уже глубиной по пояс, и стоял в ней в майке, в закатанных до колена штанах и в тех же городских ботинках, которые за один день превратились в непонятно что.

Лопата у него была штыковая, и держал он её неправильно.

Он не отрывал ноги при нажиме, а давил всем корпусом, и от этого уставал вдвое, и через каждые пять штыков останавливался и стоял, опершись.

Плечи у него были красные и уже начинали облезать.

— Здравствуйте. — Он выпрямился и упёрся ладонью в поясницу.

— Здорово.

— Извините, я не подам руку.

— Не надо.

Он вылез из ямы, вытер лицо предплечьем и стал искать, где вода.

Вода стояла у него тут же, в ведре, накрытом газетой.

— Один копаешь?

— Один.

— А чего сегодня?

— Сегодня суббота, — объяснил Ганин. — В понедельник я выхожу на работу, и вечерами у меня останется часа три светлого времени, а объём, как я прикинул, кубометра четыре с половиной. Если делать по вечерам, это две недели. Мне бы хотелось быстрее.

— Тебе кто-нибудь помогает?

— Нет.

— А просил?

Ганин подумал, как будто вопрос был сложный.

— Я спрашивал в правлении. Мне ответили, что бригада на сенокосе и людей нет.

— Бригада не на сенокосе. Сенокос через две недели.

— Мне так ответили.

Он попил воды прямо через край, вылил остаток на голову и полез обратно в яму.

Я постоял ещё секунд десять.

Помочь ему сейчас было — двадцать минут работы и десять лет разговоров. Мне через два двора надо было переодеться, а через полчаса стоять у Твердохлебов, и вообще это было не моё дело.

— Лопату держи не так.

— А как?

— Ногой дави. На каблук. И черенок ближе к себе.

Он попробовал.

Штык ушёл сразу, и он от неожиданности чуть не сел.

— Спасибо.

Я пошёл дальше.

Провожали в двух дворах, и дворы стояли через дорогу друг от друга.

Юрка Твердохлеб и Вовка Клюев ушли на весенний, обоим по восемнадцать, обоих обрили в четверг в райцентре, и головы у них были белые сверху и загорелые до бровей, и от этого оба казались младше, чем были.

Родню они обошли в пятницу.

Это тоже ритуал: за день-два до отъезда парень с матерью обходят всех — теток, дядьёв, крёстных, — и в каждом доме садятся на десять минут, и в каждом доме ему что-нибудь дают. Деньгами, чаще всего. Юрка обошёл одиннадцать дворов и, по слухам, собрал под сорок рублей.

Столы стояли во дворах, и было их поменьше, и народу тоже.

У Твердохлебов гармонь была своя.

Он играл на проводах собственного сына, сидя на том же табурете, на котором просидел весь день у Кузнецовых, и играл хорошо, и никому не приходило в голову, что это может быть как-то странно, потому что он был гармонист, а гармонист играет.

Юрку целовали все подряд.

Ему наливали, и он обязан был выпить с каждым, и к шести часам он уже сидел с очень прямой спиной и очень внимательным лицом. Мать три раза подкладывала ему в тарелку и один раз убрала стакан, и стакан вернули обратно немедленно.

Плакала она по расписанию: три раза за вечер, коротко, у печки, отвернувшись, и каждый раз возвращалась с полным блюдом.

Перед самым выходом она увела его в сени и там минуты три что-то делала с его пиджаком.

Я стоял близко и видел через дверь: она пришивала изнутри, к подкладке, маленький плоский узелок из тряпочки. Что в нём было, я не знаю и не спрашивал. Юрка стоял смирно, как в детстве, и смотрел в потолок.

Потом она откусила нитку, и они вышли, и оба сделали вид, что ничего не было.

У Клюевых не плакал вообще никто.

Вовкина мать была бабой сухой и деловой, и вся её позиция была в том, что два года — это два года, а вот брат мужа служил три с половиной и ничего, живой.

Про то, куда попадут, говорили весь вечер и с удовольствием.

— В Германию бы.

— В Германию по блату.

— Какой блат, там разнарядка.

— Разнарядка, — фыркнул кто-то. — Ты Мещерякову скажи «разнарядка».

— А чего Мещеряков? Мещеряков сам попал.

— Сам, ага.

Юрка хотел в танкисты, потому что у него были права, и Вовка хотел куда угодно, кроме стройбата.

Про стройбат за столом было сказано много и всё нелестное.

Часов в шесть бабы запели.

Запели то, что положено петь на проводах, — старое, рекрутское, из тех песен, которые в этих местах поют уже лет двести и которых никто никогда не разучивал специально. Начали три голоса, подхватили ещё пять.

Юрка сидел и слушал, и было по нему видно, что ему хорошо и что он себе в этот момент нравится.

Ему завидовали.

Вот этого потом никто не помнит, а это было главное: восемнадцатилетним парням, уходящим в армию, завидовали. Им завидовали пацаны шестнадцати лет. Им завидовали мужики, у которых это уже было. Двое парней сидели в центре двух дворов, их кормили, им наливали, их целовали бабы, и весь этот вечер принадлежал им целиком.

Автобус уходил в семь.

Это был второй, вечерний рейс, который ходил только по субботам, и вёл его тот же самый водитель, который в полдвенадцатого привёз Саньку с Толиком.

К автобусу пошли всем скопом.

Шли метров четыреста, и шли долго, потому что останавливались. Твердохлеб шёл впереди и играл. За ним шли Юрка с Вовкой, потом матери, потом все остальные, и по дороге к процессии пристраивались те, кто ни к тем, ни к другим отношения не имел, а просто вышел за калитку.

У автобуса всё было быстро.

Вовкина мать сунула ему сумку и что-то сказала на ухо коротко. Юркина мать держала его за отвороты пиджака и не могла отпустить, и её отвела Кузнецова — та самая, у которой сын приехал восемь часов назад.

У самого борта, чуть в стороне от всех, стоял Дробот.

Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел, как их сажают, и Мишка стоял рядом