Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

ярким апологетом испанской инквизиции. В «Письмах русскому дворянину об испанской инквизиции» он со свойственной ему парадоксальностью доказывал благотворность этого учреждения («По своей природе инквизиция блага, ненавязчива и охранительна»[1032]), спасшего, по его мнению, Испанию от религиозных войн. В самой инквизиции он видит некий идеал судебного устройства, соединяющего в себе государственное и церковное начала. Первое обеспечивает ей справедливость, второе – милосердие. Впрочем, Местр не отрицает насильственных действий инквизиции, не отрицает и выносимых смертных приговоров и даже пыток (подчеркивая при этом, что эти приговоры выносились королевскими чиновниками, а не духовными лицами), но объясняет все это как необходимое насилие над еще бо́льшим злом:

Если Вы думаете только о жестокостях Торквемады, не думая о том, что смогли они предотвратить, Вы перестаете размышлять разумно[1033].

Основная мысль Местра, варьирующаяся в разных его сочинениях, здесь сформулирована предельно точно: «Насилие можно победить только насилием»[1034]. В инквизиции Местр видит то самое «насилие», которое не только спасло Испанию от Реформации и просветительской философии, вызвавших Французскую революцию, но и «сделало ее вечной»[1035].

Испано-американская война, в глазах Соловьева, опровергает пророчество Местра насчет вечности Испанской империи. Инквизиция стала, по его мнению, «тройной изменой христианству», проявившейся в ненависти к «неверным», чувстве национальной гордости и идее национального единства, основанного на единстве «вероисповедания»[1036]. Если Местр видит в этих явлениях силу и несокрушимость испанского национального духа, то Соловьев считает их причиной его краха:

Опустошенная и духовно, и физически держава неизбежно стала рассыпаться, и на наших глазах от этой мертвой головы отваливаются последние державшиеся при ней позвонки[1037].

Какое же место занимают взгляды Местра в соловьевском тексте, объединяющем «Немезиду» и «Три разговора» в единое целое? Свою задачу Соловьев видит в том, чтобы

яснее обозначить и определить тот узкий, но единственно надежный мост к истинному и могучему добру между бездной мертвого и мертвящего «непротивления» злу, с одной стороны, и бездною злого и также мертвящего насилия, с другой[1038].

Во-первых, отметим, что сам образ двух бездн, встречающийся также у Достоевского и Тютчева, изначально, видимо, восходит к Местру, у которого имеется целая парадигма «двойных бездн», между которыми постоянно оказывается человек: бездна революции и бездна абсолютной власти (II, 175), бездна душевной черствости и бездна отчаяния (II, 350), бездна зла, заключенного в человеке, и бездна божественной доброты и благодати[1039].

Во-вторых, «бездны», между которыми Соловьев стремится найти «надежный мост», имеют имена. Непротивление злу, как известно, отсылает к Л. Толстому, чьи взгляды в «Трех разговорах» представляет Князь. Бездна «мертвящего насилия» не столь очевидно, но с учетом имеющихся в тексте реминисценций и аллюзий, о которых шла речь, отсылает к Местру.

«Мост» между этими безднами Соловьев видит в «законе правды», который он формулирует следующим образом:

Уважай в своем и во всяком другом лице человеческое достоинство и ни из какого человеческого существа никогда не делай страдательного орудия внешней ему цели[1040].

Разумеется, ни Толстой, ни Местр не стали бы возражать против такого закона, но создаваемые ими системы носят бинарный характер: рассматриваются зло и реакция на него. У Толстого это смирение, у Местра – ответное насилие. Но в том и другом случае, как замечает Соловьев, исключается «третье лицо – жертва злого насилия»[1041]. Для Местра, как и для Толстого, в общем, неважно, против кого зло направлено. Реакция на него в любом случае остается неизменной. Соловьев не отрицал за человеком права не сопротивляться злу в том случае, когда зло направлено непосредственно на него. Но когда жертвой оказывается третье лицо, сопротивление злу становится обязанностью. В этом он расходится с Толстым и совпадает с Местром. Но дальше, когда встает вопрос о степени сопротивления злу, Соловьев расходится уже с Местром. Местр границы этого сопротивления определял четко: зло может быть побеждено «только равным по силе противодействием»[1042]. По Соловьеву же, единственным средством сопротивления злу является добро, у которого не может быть никаких границ. Объектом добра в первую очередь является жертва, что естественно, но также важно, чтобы добро было направлено и на личность злодея. В последнем случае добро не исключает, а, напротив, предполагает насилие, имеющее уже не карательный, как у Местра, а превентивный характер.

И Толстой, и Местр, с точки зрения Соловьева, в равной степени, хотя и по-разному искажают христианство. Толстой – с божественной стороны – своим неверием в Воскресение Христа, Местр – с человеческой – своим неверием в силу человеческого добра.

Для Соловьева суть христианства раскрывается в Воскресении Христа, для Местра – в Его добровольном распятии. Исток этого события Местр видит в древнейшем варварском обычае человеческих жертвоприношений. Точнее, наоборот: варварские обычаи жертвоприношений обнаруживают в своих истоках божественную истину, позже явленную Христом миру:

Между самыми безумными, самыми непристойными, самыми кровожадными идеями, между самыми чудовищными обрядами, которые больше всего бесчестят человеческий род, нет ни одного, который бы мы не могли избавить от зла (с тех пор как нам дано было знание благодати), чтобы показать затем остаток божественной истины (IV, 311).

Для доказательства связи жертвоприношений и божественной истины Местр приводит лингвистические примеры, когда одни и те же слова используются и для жертвенных убийств, и для священного действа:

Когда законы XII таблиц выносят смертный приговор, они говорят: sacer esto (пусть будет освящен)! – то есть посвящен; или, говоря более правильно, обречен, потому что преступника, строго говоря, посвящали только через казнь (IV, 308).

Эти лингвистические наблюдения Местра заимствует Соловьев, без указания источника:

Если современный человек, знающий по латыни, но незнакомый с древностями, прочтет в законе XII таблиц при обозначении какого-нибудь преступления, например ночной кражи плодов, такую краткую формулу наказания: sacer esto, то он хотя и не переведет этого «да будет священным» <…> однако под влиянием новейших понятий не сразу догадается, что это собственно значит: да будет зарезан, или да подлежит закланию. Во всяком случае, такая омонимия покажется ему очень странной. Между тем тут не было вовсе никакой омонимии, т. е. употребления одного слова для различных понятий, одному слову здесь отвечало одно понятие, так как в известную эпоху под освящением, когда дело касалось живых существ, ничего другого и не мыслилось, кроме предустановленного умерщвления[1043].

На первый взгляд, Соловьев следует здесь логике Местра, который также не усматривает омонимии в глаголе «освящать». Однако в их подходах есть существенная разница. Подход Местра типологический: посвящение богу требует жертв, которые могут быть связаны или не связаны с убийством, но в любом случае в дохристианскую эпоху они носили вынужденный