Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Пока Хиктопик отсутствовал и занимался обольщением, я собрал свой отряд и приказал готовить судно, ибо хотел отплыть тем же утром и вернуться на курс наших исследований. Все немедленно принялись за работу, за исключением Берлингейма, кот брюзжал на берегу, пиная камешки, и мы уже были готовы отчалить, когда Хиктопик вышел из своего дома. Он вновь обнял меня, на сей раз ещё сердечнее, и стал упрашивать остаться в селении навсегда в качестве его принца и наследника. Он сообщил, что так очаровал Королеву, что она три дня не поднимется с ложа, а запором будет страдать неделю. Но я отклонил его предложение, сказав, что меня ждут другие дела. После горячих споров он отступил и разрешил мне плыть, одарив меня и мой отряд всевозможными дикарскими подношениями, а также водой и пищей для судна.

И вот, наконец, мы отчалили и устремились в открытое море, а с ним – ко всему, что ждало нас впереди. Я немного жалел об уходе и был бы рад чуток задержаться, ибо тот Хиктопик объявил мне о намерении навестить селение его брата Дебедивона и так вспахать дебедивонову Королеву усвоенным способом, что брат будет навеки посрамлён. После чего Смеющимся Королём Аккомака станет он, Хиктопик. Но царская милость ненадёжна, она легко даруется и легко отнимается, потому я решил, что будет разумнее своевременно исчезнуть, пока он ещё расположен ко мне, чем задержаться и, быть может, исчерпать гостеприимство Аккомака…»

На этом повествование или та его часть, которую принёс на борт Мич, закончилось. Эбенезер прочёл его ещё раз, и в третий, в надежде найти что-нибудь, способное связать Генри Берлингейма с его незадачливым тёзкой. Но всё указывало на то, что антагонист капитана Смита, в коем Генри рассчитывал опознать своего предка, был не только бездетным, но и неженатым, а его будущее в обществе исследователей казалось далёким от обнадёживающего. Вздохнув, Лауреат собрал листы журнала и спрятал их под своим парусиновым ложем, где вряд ли найдут. Затем он погасил лампу и сколько-то времени просидел в темноте. Откровенные звуки насилия, плывшие с кормы шлюпа, вызывали в воображении достаточно ясные картины, чтобы содрогнуться. Вкупе с рассказанной в манускрипте историей – которая стала для него откровением не меньшим, чем для Хиктопика – они поневоле направили его фантазию в одно-единственное русло, и вскоре он обнаружил в себе телесное свидетельство желания. Эбенезер не мог с чистой совестью утверждать, что его жалость к девицам с «Киприды» не вызывала сомнений, или что его осуждение нападения на них было безусловным. Он был потрясён зрелищем, но также и возбуждён им, а ещё настолько очарован, что никакое менее важное дело, чем журнальное, не смогло бы его отвлечь. Право слово, вид девушки, пойманной в снасти, будто муха в паутину, и Боабдиля, который неспешно взбирался, чтобы покрыть её, подобно огромному чёрному пауку, разволновал поэта, как и в сию минуту – воспоминание о нём.

Ему было совершенно ясно, что ценность его девственности не была ценностью моральной, как он однажды объяснил Бертрану на «Посейдоне». Однако то мистическое, онтологическое значение, которое он ей приписывал, теперь казалась не столь убедительным. Например, воспоминание о визите Джоан Тост, обычно нагруженное его речью на её уход или гимном девственности, сочинённым впоследствии, теперь сосредоточилось собственно на самой девушке, нахально восседавшей на его постели, и дальше не двигалось. Она подалась вперёд и обняла его, коленопреклоненного, груди огладили чело, словно холодный шёлк, его щека легла на подушку её живота, глаза вплотную приковались к Тайне!

Снаружи донёсся очередной вопль – неистовый, пронзительный протест, перешедший в причитания. В нём был древний оттенок, античная скорбь, наведшая поэта на мысли о Филомеле[151], Лукреции[152], сабинянках и дочерях Трои – целом стенающем легионе поруганных. Он подошёл к трапу, поднялся и посмотрел на звёзды. Сколь ничтожной выглядела картина для них, видевших бесчисленные войны, разорение стран и бессчётные отдельные акты насилия в полях и переулках! Бывал ли хоть год, когда их свет не замутнялся где-то в земных пределах пламенем горящих городов? Тут Эбенезер шагнул на палубу; сколько женщин – в Испании, Англии и на далёком Сипанго[153] – слышали шаги насильника по лестнице или на тропе позади? Шеренги обесчещенных женщин, сотни, и тысячи, и миллионы, всех возрастов и положении – столетия звенели, возвращая эхом их крики; почву планеты увлажняли их слёзы!

Теперь происходившее на «Киприде» стало куда менее зверским, хоть и ни в коем случае не безмятежным. Экипаж оставался привязанным к мачтам и в мрачном молчании наблюдал за потехой; до сих пор никого не тронули. Пираты, утолив первое вожделение, раскупорили ром и быстро сдавались под его действием. Кое-кто уже валялся в шпигатах[154] без чувств; другие растянулись с добычей на палубах и крышах кают, попеременно выпивая и вольничая, но уже не способные довести домогательства до конца; третьи полностью утратили интерес к женщинам – плясали, пели похабные песни или играли в ломбер на прохладе под фонарями, почти как в любой другой вечер на борту. Из кают доносился шум продолжавшегося разгула, но не насилия; похоже, двух девушек заставили выполнять некий трюк вопреки их воле, и Эбенезер услышал, как некоторые женщины присоединились к общему хохоту и подзуживанию.

«Сколь легко они приняли свою участь!» Поэт вновь подумал о троянских вдовах, которым Гекуба посоветовала безропотно покориться и сделаться наложницами и рабынями.

Последней завидной партией, насколько он мог видеть, были семь леди, бок о бок притороченных к ограждению правого борта в классической пиратской манере так, что головы их и верхние части туловищ нависали над шлюпом, стоявшем несколько ниже; но даже они, несмотря на позорность и очевидное неудобство поз, не вполне предавались горю. Да, одна всхлипывала, хотя пострадать не успела, а две других тупо смотрели на свои руки, прикрученные за запястья к стойкам перил, остальные же болтали с парусным мастером Карлом, который прямо перед ними дымил своей трубкой на палубе шлюпа. Они ничуть не смутились при виде Эбенезера, подошедшего к нему сбоку.

– О боже, ещё один! – сказала одна, изображая тревогу.

– Да ладно, он ничего собой, – заметила соседка постарше. – Эй, сынок, ты ведь не сделаешь ничего неблагородного?

Едва они рассмеялись, как за ними нарисовался пьяный пират.

– Ой-ой! – вскричала та, на