Россия XX века. Вехи и судьбы - Полина Ребенина

на последний поезд метро, как вдруг влетает отец, приводит девушку, ставит ее в позу Венеры Милосской и дает задание: за полчаса написать портрет. Все сразу просыпаются, распрямляются и делают бодрый эскиз несуществующей картины. В тот вечер все расходились, вдохновленные новым сюжетом.

Однажды, когда я уже учился в Суриковском, папа пришел на урок с муляжным пистолетом и сказал, что у нас осталось 20 минут жизни и мы должны сделать последний эскиз картины, без которого не сможем умереть. Надо было собраться с мыслями и сделать что-то большое, значительное.

Он умел побудить студентов работать. Помню, как отец собирал всех в своей мастерской, я носил сосиски из ресторана «Прага», а они читали запрещенного Бердяева, поэтов Серебряного века, смотрели привезенные им из Италии альбомы с работами Микеланджело. Как он в шутку пояснял, это было «добровольно-принудительное вливание культуры». Студенты очень любили эти встречи, моменты общения.

Отец был чрезвычайно активным, терпеть не мог вялости. Однажды, до того как я сам стал студентом его курса, он взял меня на практику к студентам в Петербург, они должны были вместе с ним ехать в Новгород и Псков на автобусе.

В той поездке мы посетили Псково-Печерский монастырь, встретились с монахами, нас провели по пещерам, мы побеседовали с известным тогда отцом Нафанаилом. В Новгороде посетили Юрьев монастырь, Ильмень-озеро – путешествовали по плану, известному одному лишь Илье Сергеевичу.

Когда руководство Суриковского института узнало о нашем «паломничестве», провело специальное собрание. Однако отцу удалось убедить всех, что монастыри – это русская история, которую надо знать студентам. Вопросов больше не было.

Когда не стало мамы, ему постоянно была нужна моя поддержка. Наши отношения с отцом стали ещё теснее. Он был и величественным, и острым, и энергичным, и ранимым. Чаще всего он насквозь видел человека, но иногда доверчиво верил и обманывался – и тогда расстраивался как ребенок.

Помню папу и в день смерти. Вижу его в немощи, понимаю, что совсем скоро состоится его новое рождение для вечности. Оля с Глашей, его маленькие внучки, сидят рядом с ним, держат за руку. Феденька включает ему Марию Каллас на планшете. Он искренне удивляется, что это за прибор исполняет его любимую арию «Casta diva». За окном дождливое лето, качаются деревья, он показывает пальцем и говорит: «Вот, Россия. Там красиво. Надо бороться за Академию». После этого он тихо и мирно отошел к Богу.

Я привык видеть его в силе, в яростном сопротивлении, прижигающим взглядом – а тут другой человек, готовый к чему-то совсем иному. Это воспоминание мне дорого не только тем, что оно последнее, но и напутствием, обозначившим все, что он любит в жизни. Отец для меня – пример верности себе и своему делу».

Деревенщики

В 70- е годы 20-го века, в противовес засилию и диктату шестидесятников появилось новое литературное направление – писатели-деревенщики. Это полупрезрительное название придумали именно шестидесятники, которые в основном были выходцами из элитных городских семей. Действительно, почти все новые писатели происходили из деревни и в своих произведениях описывали русскую природу, патриархальный быт, сельскую жизнь. Но самое главное, что они провозглашали совершенно иные идеи- любовь к Родине, интерес к истории России, не материальные, а духовные ценности. Было у них и другое название – почвенники. Тут уже просматривается прямая аналогия с 19 веком- как там, так и здесь шестидесятники- это либералы, реформаторы, склонные к западничеству, а почвенники- это консерваторы, патриоты, близкие к славянофильству. Самым известным почвенником в 19-м веке, как известно, был Ф.М.Достоевский.

Первый ряд писателей «деревенщиков» всем известен: Белов, Абрамов, Распутин, Астафьев, Носов, Шукшин, Залыгин, Личутин, Потанин, Крупин… Существует и второй ряд и третий – менее известные писатели почвенного направления (так ещё называют «деревенщиков»). Среди второго-третьего ряда есть и очень талантливые авторы, в силу каких-то обстоятельств не ставшие широко известными, есть и эпигоны.

Почвенники всегда были ориентированы на исторические традиции, на культуру и социальную организацию Российской империи и, отчасти, Советского Союза. Первое и радикальное отличие почвенников в том, что они государственники. Процветание государства есть предварительное условие благополучия отдельных личностей. Их идеал – патриархальные социальные отношения, где государство и его глава пекутся о своих подданных.

Прозаики-шестидесятники – писатели Василий Аксенов, Анатолий Гладилин, Анатолий Кузнецов, Георгий Владимов и Владимир Войнович заявляли, что в литературе «деревенщики» им мешали работать. Чем же? Надо полагать, тем, что всеми этими скучными, надоевшими героями, темами и проблемами, с их «несовременным» языком и примитивной народностью. Ведь не было в их произведениях ни заморских «апельсинов из Марокко», прекрасных английских кораблей, картонных мальчиков и девочек, а все какие-то мужики да бабы со своими «вечными» проблемами и мировыми вопросами, а главное – только труд и работа, работа.. Скучно все это, нет праздника жизни.

Мешала им, разумеется, и прекрасная лирическая проза В. Солоухина с его чистым, как слеза, русским языком, русскими женщинами, наконец, с христианскими мотивами добра и справедливости, таким ясным и простым патриотизмом и гуманизмом послевоенных лет. Все это было так далеко от сладких сказочек в западном стиле в духе «Бригантина поднимает паруса» или натужной романтики «Продолжения легенды»…

А главное – от красивой «забугорной жизни», о которой мечтали персонажи В. Аксенова и Ко. «Уродливые плоды деревенской прозы»… Что это такое? Может быть, это повесть В. Астафьева «Перевал» (1959), в котором перед нами предстает хорошо знакомый и по поздним произведениям писателя мир сиротского детства, величественной сибирской природы, деревенских обычаев, сложных человеческих отношений?

***

Подъем национально-патриотического течения как самостоятельной силы стал заметен в середине 60-х гг. «Первым звонком» было выступление художника И. Глазунова на заседании Идеологической комиссии ЦК, которое, несмотря на почти нескрываемую критику антиправославной кампании, не встретило отпора «сверху» ().

Круг национал-патриотов складывался в 60-х гг. во время таких же квартирно-салонных бесед, в которых формировалось либерально-западническое течение-шестидесятников. Причем взгляды их разнились, были среди них и сталинисты и монархисты, но главным была государственность, идея сохранения, развития и расцвета России.

Брежневское руководство, склонное к преодолению интернационалистических и антирелигиозных «перегибов» Хрущева, поначалу стало поощрять радетелей за русскую национальную культуру. Западническая интеллигенция с тревогой и недовольством отметила эту тенденцию в связи с нееожиданным празднованием юбилея С. Есенина в 1965 г.

Виктор Андреевич Чалмаев – один из выдающихся литературных критиков, доктор филологических наук. В 1960-е гг. он был заместителем главного редактора «Молодая гвардия». В юбилейной статье о Горьком в 1969 году он впервые отважился поднять вопрос о самосознании, национальном характере и достоинстве русского народа. Причем Горький здесь был лишь поводом, чтобы изложить собственную точку зрения по основным вопросам историософии. Суть ее – «вера в Русь, которая скажет свое слово по всем вековым тяжбам человеческого духа. Ведь есть же в сердце России тот заветный ключ, родник, который незаметно, непрерывно рождает кристально чистый, светоносный поток идей, чувств, так необходимых в ХХ веке, когда Запад уже задыхался от бездушия, избытка ненависти, рационализма мещан, культа толпы, террора безнравственного общественного мнения, созидаемого продажной прессой».

Горький «обличает буржуазное чудовище материализма в виде „золотого мешка“, о котором писал еще Достоевский в 1877 г.» Однако Достоевский обличал не только капитализм, но «чудовище материализма». А теперь, в 20 веке, происходит проникновение в советскую жизнь «культа сытости», «дешевой моды», «транзисторных мелодий», «туристских песенок». Разговор «о Горьком» – не о прошлом. Откуда проникает к нам культ сытости и транзисторные мелодии? С той же части света, откуда явился капитализм.

Редакция журнала «Новый мир» тут же напечатала резкую отповедь. С ней выступил заместитель Твардовского А. Дементьев, который называл себя прогрессистом (это выглядело приличнее, чем западник, но по сути было то же самое).

Прежде всего А. Дементьев был возмущен языком чалмаевской статьи: «что за выражения у Чалмаева: что за сокровища, „накопленные предками“, он противопоставляет современной культуре?» И далее: «Словно из мешка сыплет наш автор такими выражениями, как „священный идеализм“, „стихия