Павел I - Коллектив авторов

не согласится подвергать нареканию имя своего государя, который в этом случае заявит неправду, так как помянутая конвенция не состоялась. Невзирая на это, нота в том виде, как она напечатана во всех газетах, была прислана из Гатчины уже подписанная графом Ростопчиным, с повелением, чтобы граф Панин передал ее всем иностранным министрам. Граф Панин воспользовался возможностью устранить себя от участия в акте, который столь противоречил всем формам, усвоенным нациями, признающими народное право: он передал ноту, не подписав на ней своего имени. На другой день у него спросили, почему он так поступил. Тогда он прибег к уловке. «Обыкновенно, – отвечал он, – младший член коллегии подписывается наперед; а так как нота была подписана графом Ростопчиным, то в моем имени, показалось мне, не представлялось уже надобности». После такого уклончивого ответа несколько дней прошло спокойно. Но спокойствие это было обманчивое, и скоро наступила гроза, разразившаяся над головою графа Панина. Незадолго до его отставки другая нота, совершенно в том же роде, как и первая, была прислана к нему из Гатчины с именным высочайшим повелением подписать ее и также передать дипломатическому корпусу. Уклоняться более стало невозможно; приходилось повиноваться, что он и сделал, но опять не беспрекословно: он настоял на позволении изменить начало злосчастной ноты, прибавив к ней, что она подается по особому повелению государя. Я употреблял все возможные усилия, чтобы удержать его от сего последнего поступка; но мои увещания были напрасны, и с той минуты я предвидел и предсказывал все, что случилось.

По возвращении двора в город, т. е. после 1 ноября, граф Панин искал случая объясниться с своим товарищем, но безуспешно: тот уклонялся от его посещений. Наконец в самый день отставки ему удалось проникнуть к графу Ростопчину. Часа два сряду они беседовали о важнейших государственных делах, и разговор коснулся высылки сардинского министра, кавалера[310] де Бальбо. Граф Панин спросил, по какому поводу государь прогневался на кавалера де Бальбо. Ростопчин отвечал ему на этот вопрос и потом, как будто спохватившись, сказал: «А знаете ли, граф, что государь очень прогневался и на вас?» – «Мне неизвестно, – отвечал граф Панин, – чем мог я навлечь на себя немилость моего государя; но если вы полагаете, что выход мой из службы будет ему приятен, я готов вам представить прошение об отставке». – «Незачем, – возразил граф Ростопчин, – потому что отставка ваша уже состоялась». И действительно: он вынул из кармана указ, который был подписан государем еще в семь часов утра и которым граф Панин увольнялся из коллегии с назначением в Сенат.

Было два часа пополудни. В этот день (четверг) у вице-канцлера обыкновенно бывал дипломатический обед. Граф Панин заметил своему товарищу, что так как иностранные министры приглашены к нему на обед еще с вечера, то им придется остаться без обеда, коль скоро он не пустит их к себе, когда они явятся по его приглашению; что поэтому он просит довести до сведения государя о необходимости, в которой он находится, дать обед как бы ничего не произошло и лишь после обеда разослать повестки о своем увольнении из коллегии. Граф Ростопчин сказал ему на это, что иначе поступить и нельзя. Ваше сиятельство сей час увидите, как это самое вменено было ему в преступление.

Граф Панин вел себя при этом с достоинством и воздержностью, которые снискали ему похвалу и удивление всего города. Он исполнил последние формальности, сопряженные с его должностью, не обнаруживая ни досады, ни малейшего волнения. Все жалели о нем; а сам он, по-видимому, жалел только о том, что не может больше служить своему Отечеству на том поприще, к прохождению которого готовился с детства. При первой возможности он отправился в Сенат и занялся сенатскими делами, как будто у него не было иной цели в жизни, как быть сенатором.

Но твердость эту не оценили. Напротив, она послужила лишь к тому, чтобы еще более раздражить императора. Его величеству были известны связи графа с генералом Паленом, и когда сей последний однажды утром вошел в кабинет государя, первый вопрос ему был, видел ли он Панина и весел ли он. «Я видел Панина, – отвечал военный губернатор, – но я не нашел его веселым. Ваше величество можете быть уверены, что человеку, имевшему несчастие подвергнуться вашей немилости, не до веселья». – «Он римлянин, – сказал государь, – я его знаю; милость или немилость моя не слишком на него действуют. Он не задумался даже угощать обедом в самый день своей отставки». Помолчав немного, он продолжал: «Я знаю, что он не лишен дарований; но в нем три главные недостатка: он педант, систематик и методист». Граф Пален заметил, что он ничего не смыслит в политике, что он человек военный и его дело – уменье драться; но что, сколько он слышал, метода и система бывают иной раз полезны в делах. Государь перервал его вопросом, все ли еще граф Панин намеревается дать бал (речь идет о церемониальном бале, который по распоряжению двора должен был дать вице-канцлер). «Не знаю, – сказал Пален, – но мне кажется, что Панин не имеет охоты ни сам танцовать, ни смотреть, как другие у него танцуют». – «Это ему все равно, – воскликнул государь. – Он римлянин!».

Несколько дней спустя государь повторил Палену почти те же вопросы и прибавил в виде своего мнения, что граф Панин хорошо бы сделал, если бы попросил перемещения в Московский Сенат. Предупрежденный Паниным на случай подобного предложения, граф Пален отвечал не обинуясь, что граф Панин счел бы себя еще более счастливым, если бы ему дозволено было выйти совсем в отставку. «Хоть сейчас!» – сказал государь. «Но будет ли ему дано позволение, – перервал военный губернатор, – прожить здесь еще месяца три или четыре, чтобы дождаться родов своей супруги, которая почти на сносях?» – «Разумеется, – сказал государь, – разумеется!» И немедленно состоялся указ в таких именно выражениях: «Сенатор граф Панин от службы отставляется».

Однако, несмотря на «разумеется», не прошло и трех дней, как приказано было графу Панину через полицию немедленно выехать из Петербурга, и местом изгнания назначено Дугино[311], поместье, пожалованное покойною императрицею его дяде по окончании воспитания нынешнего императора.

Этот человек, столь гордый и мужественный, несокрушимый в несчастии и непреклонный в гонении, когда оно постигало лишь его одного, поник под бременем горя: его милым детям и обожаемой супруге предстояло разделять с ним ужасы ссылки в деревне, в полуразрушенном доме, без всякой помощи в случае болезни или каких других нуждах. Он не выдержал этого испытания и при всем своем нежелании испрашивать милостей в