Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

(une sauvegarde inviolable), которую она могла использовать против своих врагов в тюрьме Руана. И тем не менее главной причиной возникновения у девушки репутации святой Мишле полагал вовсе не целомудрие, но «святую смерть» (sainte mort) – мученичество, которое тем сильнее отличалось от страданий первых христиан (des anciens martyrs), что Дева выступала за свои убеждения открыто, а не тайно[1895].

Впрочем, среди историков-либералов XIX в. встречались и более суровые суждения относительно предполагаемой девственности и, как следствие, святости Жанны д’Арк. Так, Ж. Кишра не удостоил данную тему вообще никаким вниманием, несмотря на то, что, как кажется, был полностью убежден в реальности откровений своей героини. Симонд де Сисмонди, напротив, полагал, что обет девственности, данный девушкой в юности и помешавший ей выйти замуж за «молодого человека из Туля», был в действительности такой же выдумкой, как и ее рассказы об откровениях Свыше[1896]. Как следствие, он в принципе не касался вопроса о связи целомудрия Девы с ее предполагаемой святостью, отмечая, что святой Жанна быть не могла, ибо, по своей скромности, сама себя таковой не считала[1897]. Сходной точки зрения придерживался и А. Мартен, писавший, что именно состояние «экстаза», в котором с детства постоянно пребывала девушка, и ее вера в откровения Свыше стали причиной данного ею обета и отказа от замужества[1898]. Тем не менее он считал, что для окружающих было вполне естественным воспринимать спасительницу Франции как святую, как вторую Деву Марию. Впрочем, в данном случае, с его точки зрения, речь шла не об «обычной святой», чей статус нуждался в официальном подтверждении Церкви[1899], но о «другой» – о святой, обладавшей ангелической сущностью и спустившейся с небес[1900]. Именно такую святую, по мнению А. Мартена, еще при ее жизни почитали французы. Однако этот образ известный историк, как представляется, позаимствовал не у своих коллег-либералов, но у их главных оппонентов – у авторов-католиков XIX в.

3. Боговдохновенная дева историков-католиков

3.1. Святая эпохи Реставрации

Католическая французская историография первой половины XIX в., так же как и либеральная, развивалась в большой степени под влиянием идей эпохи Просвещения. Образ Жанны д’Арк, созданный Вольтером в «Орлеанской девственнице», был встречен яростной критикой в лагере католических авторов второй половины XVIII в.[1901] Простой крестьянке, служанке из таверны, склонной к экстазам и галлюцинациям, они последовательно противопоставляли боговдохновенную Деву, с ранней юности получавшую откровения Свыше, Божьей волею направленную на спасение своей страны и претерпевшую мученическую смерть на костре за истинную веру. Последним, насколько можно судить, кто настаивал именно на таком прочтении истории Жанны д’Арк в XVIII в., стал Клеман-Шарль-Франсуа де Л’Аверди, генеральный контролер финансов при Людовике XV и член Академии надписей и изящной словесности, в 1790 г. представивший на суд королевской комиссии по манускриптам свои многолетние изыскания, касавшиеся сбора и классификации всех сохранившихся списков материалов обвинительного и оправдательного процессов французской героини. Л’Аверди смог выявить и проанализировать 28 рукописей, установив время их изготовления и, соответственно, степень их аутентичности. Помимо сугубо источниковедческого исследования, ученый опубликовал расшифровку допросов Жанны в 1431 г. Данную работу сам автор оценивал крайне высоко, отмечая, что ученые должны обращаться к «собственным словам обвиняемой», вместо того чтобы использовать «невыносимый» (insupportable) пересказ материалов дела[1902].

Собственные выводы Л’Аверди касательно истории Орлеанской Девы сводились к нескольким принципиальным моментам. Он настаивал, что никакого отречения от «еретических» идей, якобы подписанного девушкой на кладбище Сен-Уэн, на самом деле не было; что Жанна до конца своих дней оставалась доброй католичкой и искренне верила в собственную боговдохновенность; что она «умерла как истинная христианка, наделенная всеми возможными добродетелями»[1903]. Наконец, Л’Аверди, прямо указывая на Вольтера и его последователей, призывал «закрыть рот» тем, кто, не зная источников, не видит в словах и действиях героини «ничего, кроме человеческой интриги» (invention humaine). Единственным вопросом, по которому автор предпочитал не высказывать собственного мнения, оставалась природа «голосов» героини: Л’Аверди полагал, что в отсутствие «указания Свыше» (le défaut de manifestation d’en haut) сложно судить о Божественном происхождении этих «явлений и откровений» (apparitions et révélations). Он предлагал оставить данный вопрос на усмотрение самого Господа, иными словами, призывал к проведению еще одного процесса discretio spirituum, для которого собранные им документы могли бы составить прекрасную базу[1904].

Л’Аверди не суждено было продолжить работу по публикации материалов процессов Жанны д’Арк: в 1793 г. он погиб на площади Революции (нынешней площади Согласия) в Париже под ножом гильотины. Его труды, однако, не были забыты следующим поколением ученых, в период Реставрации вернувшихся к истории Орлеанской Девы и опубликовавших целый ряд исследований, превратившихся затем в «классику» католической историографии.

Первым (и наиболее интересным) среди них стал труд Ф.-А. Ле Брюн де Шарметта – «История Жанны д’Арк» в четырех томах (1817). Уже в предисловии автор обращал внимание читателей на тот урон, который нанесла Революция памяти о национальной героине Франции. Уничтожив ее памятник в Орлеане, писал он, революционеры ясно дали понять, что они не помнят о своей родине и не достойны ее иметь. С событиями конца XVIII в. Ле Брюн де Шарметт связывал и прискорбное отсутствие подробного исследования деяний Жанны во французской историографии: по его мнению, ни компиляция Ж. Ордаля, ни сочинение Э. Рише, ни буквально списанная с этого последнего работа Н. Лангле Дюфренуа, ни даже «ученая и чрезвычайно ценная» публикация К. де Л’Аверди не могли претендовать на глубокий анализ истории спасительницы Франции[1905].

Столь же печальное состояние дел автор констатировал и во французской поэзии, выдающиеся представители которой (Корнель и Расин) не уделили Деве никакого внимания. Напротив, она стала героиней поэмы Ж. Шаплена, одно имя которого являлось «оскорблением для поэтов» (une injure parmi les poëtes) и который положил жизнь на то, чтобы «с самыми лучшими намерениями» испортить «самый прекрасный сюжет». Что же касается XVIII в., то и здесь нашелся человек, превративший французскую литературу в свою империю и посвятивший двадцать с лишним тысяч строк поношению Жанны[1906]. Именно «Орлеанская девственница» Вольтера до сих пор, писал Ле Брюн де Шарметт, оказывает влияние на юные умы, в силу своей неопытности столь склонные к чтению непристойностей, а это, в свою очередь, продолжает осквернять память выдающейся героини прошлого[1907].

В том же ключе рассматривали ситуацию, сложившуюся вокруг фигуры Жанны д’Арк, и другие авторы-католики периода Реставрации. Так, Ж. Берриа-Сен-При отмечал, что у Вольтера не имелось «ни малейших доказательств» для «наглых» сомнений в чистоте девушки и в истинности ее веры и что все его