Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

мошкара вокруг свечки. Законы жизни, сросшиеся с законами сна. Жуткая метафизическая свобода и физические преграды на каждом шагу. Неисчерпаемый источник превосходства, слабости, гениальных неудач. Ох, странные разновидности наши, слоняющиеся по сей день неприкаянными тенями по свету: англоманы, толстовцы, снобы русские – самые гнусные снобы мира, – и разные русские мальчики, клейкие листочки, и заветный русский тип, рыцарь славного ордена интеллигенции, подлец с болезненно развитым чувством ответственности. Он всегда на страже, он, как ищейка, всюду чует несправедливость, куда угнаться за ним обыкновенному человеку».

К снобам-англоманам можно без особой натяжки отнести Набокова. В отношении прототипа «подлеца с болезненно развитым чувством ответственности» также вопросов не возникает. Говоря о «рыцаре славного ордена интеллигенции», Иванов передает привет лично Илье Исидоровичу Фондаминскому и рыцарям его «круглого» стола. В этом отношении политическая скандальность «Распада атома» местами превосходит, если использовать термин Новополина, тот самый «порнографический элемент». Некоторые «срамные» эпизоды имеют отчетливо социологическое звучание. Сразу после упоминания «славного ордена» следует нетривиальное культурологическое замечание:

«Я иду по улице, думаю о Боге, всматриваюсь в женские лица. Вот эта хорошенькая, мне нравится. Я представляю себе, как она подмывается. Расставив ноги, немного подогнув колени. Чулки сползают с колен, глаза где-то в самой глубине бархатно темнеют, выражение невинное, птичье. Я думаю о том, что средняя француженка, как правило, аккуратно подмывается, но редко моет ноги. К чему? Ведь всегда в чулках, очень часто не снимая туфелек».

Говоря языком кондовых советских критиков, Иванов соединяет «личное» с «историческим»:

«Я думаю о эпохе, разлагающейся у меня на глазах. О двух основных разновидностях женщин: либо проститутки, либо гордые тем, что удержались от проституции. О бесчеловечной мировой прелести и одушевленном мировом уродстве. О природе, о том, как глупо описывают ее литературные классики. О всевозможных гадостях, которые люди делают друг другу. О жалости. О ребенке, просившем у рождественского деда новые глаза для слепой сестры. О том, как умирал Гоголь: как его брили, стращали страшным судом, ставили пиявки, насильно сажали в ванну. Я вспоминаю старую колыбельную: “У кота воркота была мачеха лиха”. Я опять возвращаюсь к мысли, что я человек, расположенный быть счастливым. Я хотел самой обыкновенной вещи – любви.

С моей, мужской точки зрения… Впрочем, точка зрения может быть только мужская. Женской точки зрения не существует. Женщина, сама по себе, вообще не существует. Она тело и отраженный свет. Но вот ты вобрала мой свет и ушла. И весь мой свет ушел от меня».

Сексизм Иванова можно трактовать и как ответ на роман Бакуниной. На это указывают и слова: «Она тело и отраженный свет». И здесь рождается очередной ивановский парадокс. Записной нигилист отказывает своей коллеге по «Числам» в праве на отрицание. Героиня Бакуниной оставила в России только гигиенические удобства и однократный качественный секс, да и то полученный благодаря британскому умельцу. Поэтому «женской точки зрения не существует». К потере женщины и родины Иванов обращается вновь и вновь. Влияют на его переживания и постоянные измены Одоевцевой:

«Я хочу самых простых, самых обыкновенных вещей. Я хочу заплакать, я хочу утешиться. Я хочу со щемящей надеждой посмотреть на небо. Я хочу написать тебе длинное прощальное письмо, оскорбительное, небесное, грязное, самое нежное в мире. Я хочу назвать тебя ангелом, тварью, пожелать тебе счастья и благословить, и еще сказать, что где бы ты ни была, куда бы ни укрылась – моя кровь мириадом непрощающих, никогда не простящих частиц будет виться вокруг тебя. Я хочу забыть, отдохнуть, сесть в поезд, уехать в Россию».

Странное ощущение! Иванов не читал Миллера. Однако сравним приведенный отрывок с первыми страницами романа «Тропик Рака» американского писателя:

«В таком случае как же рассматривать это произведение? Это не книга в привычном смысле слова. Нет! Это затяжное оскорбление, плевок в морду Искусству, пинок под зад Богу, Человеку, Судьбе, Времени, Любви, Красоте… всему чему хотите. Я буду петь, пока вы подыхаете; я буду танцевать над вашим грязным трупом…

Но чтобы петь, нужно открыть рот. Нужно иметь пару здоровых легких и некоторое знание музыки. Не существенно, есть ли у тебя при этом аккордеон или гитара. Важно желание петь. В таком случае это произведение – Песнь. Я пою.

Я пою для тебя, Таня. Мне хотелось бы петь лучше, мелодичнее, но тогда ты, скорее всего, не стала бы меня слушать вовсе. Ты слыхала, как пели другие, но тебя это не тронуло».

Перевод романа на русский язык вышел в 1964 – юбилейном для Иванова – году. Его автор – загадочный эмигрант с тавтологическим именем и фамилией Георгий (Джордж) Егоров. О Георгии в квадрате ничего неизвестно, кроме того, что он якобы был, принадлежал к поколению Ди-Пи и сделал себе карьеру в послевоенном Голливуде, сочиняя диалоги для русских персонажей. Почему-то хочется поверить, что это рвущийся в Америку Иванов сумел все-таки перебраться за океан, найти себе место в новой жизни, там, где много недорогой хорошей одежды и еды, а также имеется неограниченный доступ к ледерплексу, и скрылся под псевдонимом. Увы, это всего лишь моя фантазия.

Возвращаемся к непристойности «Распада атома». Самая «омерзительная» сцена – соединение педофилии и некрофилии – выполнена без писательского азарта:

«Совокупление с мертвой девочкой. Тело было совсем мягко, только холодновато, как после купанья. С напряжением, с особенным наслаждением. Она лежала, как спящая. Я ей не сделал зла. Напротив, эти несколько судорожных минут жизнь еще продолжалась вокруг нее, если не для нее. Звезда бледнела в окне, жасмин доцветал. Семя вытекло обратно, я вытер его носовым платком. От толстой восковой свечи я закурил папиросу. Мимо. Мимо».

Получается действительно мимо. Другие «порнографические» сцены пропитаны не похотью, а русской литературой. Вот самая развернутая из них, описывающая секс ничем не примечательных, обычных людей:

«Кто они, эти двое? О, не все ли равно. Их сейчас нет. Есть только сияние, трепещущее вовне, пока это длится. Только напряжение, вращение, сгорание, блаженное перерождение сокровенного смысла жизни. Ледяная вершина мировой прелести, освещенная беглым огнем. Семенные канатики, яичники, прорванная плева, черемуха, развороченные колени, без памяти, звезды, слюна, простыня, жилки дрожат, вдребезги, вдребезги, ы… ы… ы… Единственная нота, доступная человеку, ее жуткий звон. О, подольше, подольше, скорей, скорей. Последние судороги. Горячее семя, стекающее к сокращающейся, вибрирующей матке. Желанье описало полный круг по спирали, закинутой глубоко в вечность, и вернулось назад в пустоту. “Это было так прекрасно, что не может кончиться со смертью”, – записывает после брачной ночи молодой Толстой».

Автор отправляет в путешествие на край петербургской белой ночи и