Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

от большинства русских дореволюционных писателей, Илья Дмитриевич не стремился перебраться в столицы, а очень комфортно чувствовал себя в родном городе. В Ставрополе писатель принял активное участие в создании журналов «Сверчок» и «Ставропольский Сатирикон». Кроме того, он принимал активное участие в общественной жизни: избирался гласным городской думы, в 1910 году стал председателем железнодорожной комиссии. Благодаря энергии и настойчивости Сургучева Армавиро-Туапсинская железная дорога прошла через Ставрополь. Книги и статьи автора получают известность, превосходящую успех среднего «губернского писателя». Удачей следует назвать и обращение Сургучева к драматургии. В 1913 году Александринский театр ставит его пьесу в горьковском духе «Торговый дом». Роль главы купеческого предприятия сыграла сама Мария Савина. Но самый большой успех выпал на пьесу «Осенние скрипки». Она ставилась на сцене МХТа больше ста раз. Главную роль исполняла Ольга Книппер-Чехова. О том, как пьеса попала в лучший русский театр, Сургучев спустя многие годы рассказал своему другу писателю и врачу Владимиру Николаевичу Унковскому. Тот вспоминал:

«Шла пьеса Сургучева “Торговый дом” в одном из московских театров. В этот день Илья Дмитриевич приехал из Петербурга в Москву, толкнулся в театральную кассу – билеты все проданы, но кассирша дала ему пропуск в оркестр. Туда, вниз, под суфлерскую будку и спустился Сургучев. Когда кончился первый акт и зажглось электричество, Сургучев увидел, что стоит рядом со Станиславским. Оба знали друг друга, но не были официально знакомы. На этот раз познакомились и разговорились: – С удовольствием смотрю ваш “Торговый дом”. Дайте нам что-нибудь для “Художественного театра”. И Сургучев рассказывал мне: – Я был ошеломлен, я был вне себя, я считал свою персону “маленьким человечком” – и вдруг приглашение в Московский Художественный театр – в святилище, храм искусства, первый из драматических театров в мире. Обомлел, потерялся. У меня была готова пьеса “Осенние скрипки”, которую я дал Александру Ивановичу Южину-Сумбатову, но он ее забраковал… Конечно, не откладывая, послал ее Станиславскому и вскорости получил от него извещение, что она принята для постановки. И чек – аванс – в тысячу рублей. “Осенние скрипки” были поставлены и шли из года в год».

Да, это не пьеса «Царь Голод» Леонида Андреева, за которую автору заплатили пятнадцать тысяч. И тем не менее «Осенние скрипки» триумфально ставились и на подмостках провинциальных театров. Счастливое для себя и страны довоенное время Сургучев опишет в эмигрантские годы:

«Россия сытая, в полушубок одетая, заваленная славой и добром, выходила на большие европейские дороги».

Дороги неожиданно закончились пропастью. Живя в Ставрополе, писатель наблюдал за стремительным процессом одичания и падения человека. К сожалению, примеров было достаточно. В 1919 году в Ростове-на-Дону выходит книга Сургучева «Большевики на Ставрополье». В тринадцати очерках страшно и убедительно показывается, как революционная лихорадка сменилась революционным безумием. Вот относительно «мирная» и «безобидная» сценка из новой жизни:

«Среди бела дня, на людной улице, группа “большевиков” человек 5–6, встретились с девочкой-гимназисткой, которая шла в новеньких калошах. Только и вины ее было, что эти калоши. Взрослые люди решили “отомстить” за них девочке. Они приказали ей лечь на тротуар. Испуганная девочка, свернувшись клубочком и дрожа всем телом, конечно, подчинилась грубым людям. И один за другим, пять человек, – эти социалисты, – со свистом и ржанием, все поочередно нагадили на нее».

В следующем эпизоде абсурдный, с нотками черного юмора террор приобретает какое-то мрачное библейское звучание, выводящее повествование за рамки хроники убийств и насилия:

«Скоро был убит генерал Мачканин, старый почтенный ветеран, герой Карса. Вся его вина была в том, что у него были единственные брюки, да и те – с красными лампасами.

– Ведь не могу же я достать теперь материи на новые брюки? – говорил он, искренне смеясь, обвинявшим его большевикам: – а если лампасы эти вырезать и опять сшить брюки, то нога не пролезет. Сами же видите.

– Ну, ладно, – зловеще ответили красноармейцы: – мы тебе иные лампасы нашьем. Пойдем-ка.

Потащили на Холодный Родник восьмидесятилетнего старика и начали на ногах у него вырезать кожу, тщательно и хладнокровно измеряя ее по величине лампас.

И вот тут случилось нечто, напоминавшее собою рассказы из Страстей Господних об Иосифе Аримафейском.

Поздней ночью к лесу, где лежал труп замученного старика, подполз сын его, Н. П. Мачканин, чтобы взять тело и предать его погребению. Осторожно, царапая себе лицо и руки, он лез по кустарникам, дополз до трупа и, при свете луны, опознал его. И тут, за этим преступлением, накрыли его красноармейцы:

– А ты чего здесь? – спросили они. Мачканин ответил:

– Вот тело отца хочу похоронить.

– А-а! Тело отца? Вон оно, какие телячьи нежности! А не хочешь ли побриться? Что ж ты тело отца небритый пришел брать? А ну, ребята, волоки его в китайскую парикмахерскую.

И убили его, и труп неизвестно где закопали».

Увы, в русском народе революционная стихия пробудила самые темные, садистские инстинкты. Откуда- то появились политические активисты, взявшие на себя страшные палаческие функции. И в это дикое ремесло они вкладывали «душу», зачастую превращая убийство в мрачный спектакль:

«Под синим небом, в летний горячий день, истекая молодой, яркой кровью, лежал русский офицер со связанными ногами и отрубленными руками. Кровь лила ручьем, человеком овладело уже полное беспокойство, и глаза начинали покрываться матовой пленкой, пепельным налетом…

Ашихин к этому времени докуривал очередную папиросу и, когда от нее оставался маленький, жгущий пальцы кусочек, он вдруг начинал играть сам с собою, как актер на репетиции без партнера, или с партнером, если при пытке присутствовал Промовендов.

– Барин! – говорил он, обращаясь к умирающему офицеру с умильной, просящей улыбочкой, – господин комендант! – Я человек темный, который не понимающий. Вы уж нас проститя, извинитя… Пепельнички, блюдечки нет ли где поблизости? Я-то, грешный человек, грязи, сору терпеть не люблю.

– А вот, – галантно отвечал Промовендов, показывая на офицера.

Тогда Ашихин, сделав понимающее лицо, становился на колени, разжимал пальцами уже смеживающиеся обессилевшие веки человека и о глаза его, поочередно, тушил огонь папиросы».

К теме падения русского человека писатель обращается постоянно, пытаясь для себя сформулировать причины цивилизационного, культурного срыва. В том же 1919 году он печатает в ростовской газете «Жизнь» памфлет «Троянский конь»:

«Что же представляет собою русский народ, если какие-то люди, насчитывающиеся все-таки единицами, – явно, без всякого секрета и умолчания, в самый бурный разгар войны привезенные из враждебного стана, – если эти люди сумели увлечь и, как пьяную корову на поводу, повести российский народ на братоубийственную войну?»

Сургучев определил свое место, присоединившись к белому движению. Вместе с армией Деникина, а потом и Врангеля писатель проходит длинный