Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

в четырех действиях «Чудовищная мамка, или неожиданный конь». Автор шедевра – Тэффи. За постановку взялся сам Николай Евреинов. Организаторы представления – знакомый нам Комитет помощи русским писателям и ученым. Стоимость билетов составляла 25 и 50 франков. Полученные средства должны были поступить в адрес нуждающихся писателей. Марина Цветаева готовилась к спектаклю заранее. 23 декабря 1927 года она пишет письмо Соломону Познеру:

«Милый Соломон Владимирович,

Не была на писательском собрании потому, что хожу бритая (после скарлатины) и по возможности не показываюсь. Та же бритая голова, не говоря уже о моей нелюдимости, полная обеспеченность моей всяческой непригодности в делах вечера.

Будьте другом, скажите кому, куда и когда подавать прошение, боюсь, что меня забудут. (Говорю о деньгах с будущего вечера писателей.)».

Публику заранее профессионально прогревали по всем правилам маркетинга. 11 января «Возрождение» печатает «письмо в редакцию» Александра Яблоновского:

«Некоторые любопытные читатели спрашивают меня:

– Правда ли, что на предстоящем балу вы будете участвовать в забавной пьесе Тэффи “Чудовищная Мамка”? Правда ли, что вы будете играть роль грудного младенца?

Любопытствующим отвечаю:

– Да, это правда. Это совершенная правда. Моей мамкой будет Дон-Аминадо, а я при нем буду младенцем. Но, во избежание всяких кривотолков, я считаю долгом вперед заявить:

– В пьесе Тэффи будут два грудных младенца – законный и незаконный или внебрачный. Так я буду играть роль законного брачного, ребенка».

Перед этим 10 января появилось крайне информативное интервью с автором пьесы:

«– Не можете ли вы познакомиться с нами, хотя бы с сюжетом вашей пантомимы, о которых кричит сейчас весь Париж? – спросили мы талантливую писательницу.

– Какие пантомимы? – рассеянно спросила Н. А.

– Той, которая пойдет 13-го в «Лютеции», на вечере литераторов и ученых.

– Нет, не могу, – сухо отвечала писательница.

Мы откланялись.

Вечерело. Легкий туман поднимался над Сеной».

И наконец, 13 января под русский старый Новый год «Возрождение» обратилось к своим читателям с пламенным призывом «Иди!» за подписью Ивана Лукаша. К сожалению, автор выдал главный секрет представления – исполнителя непростой по рисунку характерной роли:

«Александр Куприн будет сегодня ночью скакать чудовищным и великолепным конем».

Участие Иванова, о декламаторских способностях которого нам уже известно, объясняется наверняка возможностью сыграть роль без слов, используя все богатство мимики и телодвижений.

В отличие от Куприна – перспективного, судя по всему, актера, но неудачливого сценариста, – Сургучев сумел прорваться в Голливуд. В 1935 на экраны выходит романтическая комедия «Человек, который сорвал банк в Монте-Карло», снятая по его пьесе. Можно сказать, что Илья Дмитриевич воплотил сразу две заветные мечты Александра Ивановича: идея выигрыша в казино выразилась в голливудской постановке. Русский князь Поль Гайяр трудится водителем такси. С помощью друзей он собирает деньги для похода в казино. Гайяр срывает банк и выигрывает десять миллионов франков. Владельцы казино с помощью «подставной блондинки» пытаются снова усадить счастливца за игровой стол, чтобы тот по закону вернул «несправедливо выигранное». Проблема в том, что роковая красотка влюбилась в удачливого князя.

Как прозаик Сургучев печатался в «Возрождении». В одноименном издательстве выходит его сборник «Эмигрантские рассказы» (1927) и роман «Ротонда» (1928). В романе рассказывается о скитаниях русского эмигранта по Европе. Нигде несчастный не может найти себе места, несмотря на отсутствие фатальных для большей части русской диаспоры финансовых проблем и языковых преград. Есть нечто такое, что не дает герою почувствовать даже относительный психологический комфорт. Прошлое не дает успокоиться, принять случившееся. Характерен следующий эпизод: директор труппы лилипутов произносит «некрасовский» монолог, после которого все невольно задумываются.

«…Мы понемножку протерли глаза и стали отдавать себе отчет: “Черт возьми! Да почему мы, собственно, были так недовольны Россией? Что, собственно, в ней, по сравнению с Европами, было плохого?” Если даже согласиться с митрофанами, что свободы было мало, то уж, черт возьми, независимости то у нас было много. Правительство ошибалось? Ошибалось. Бывали бездарные министры? Бывали. Но, брат мой, страдающий брат, выдь на Волгу и укажи мне такую обитель, где правительства не ошибаются и где все министры – с гением на челе? Полиция била в участках? Била. А укажи мне такие великие демократии, где полиция по головке гладит мордомочителей? Но суд наш – лучший в мире, и на глазах русской Фемиды повязка была не из марли, а из голландского полотна! Жизнь была дешева, просторна, работай, кто хочет, русский ты или иностранец не спрашивали. А железные дороги? А волжские пароходы? А университеты? А наука? А печать? Разве я мог бы дерзнуть пойти в русскую редакцию и за щербатый двугривенный купить театральный отзыв, как это я делаю здесь, в самых безукоризненных демократиях? А деньги? А мой батюшка-рубль? Э-эх! А возьмешься за литературу, голова кружится. Панихида. Надгробные рыдания. Скучные люди, хмурые люди, тяжелые люди. Откуда? В чем дело?»

Свое «хмурое утро» совсем скоро наступило и для Франции. Многие трагические, а порою трагикомические эпизоды «странной войны» Сургучев запечатлел в «Парижском дневнике». Нельзя сказать, что в нем он «болел» за немцев. Скорее у него складывалось чувство, что разворачивающийся конфликт чужд русской эмиграции. Сохраняются иллюзии, что война будет идти по правилам. Запись из дневника за 8 июня 1940 года:

«В понедельник 3 июня на возрожденческом юбилейном обеде, когда за бульоном грянул, бухнул гром в сухом воздухе (гром божественный происходит в атмосфере особой: как-то проясняется предварительно воздух, как-то заполняется атмосфера электрическими отбросами, а тут прямо, как дэус экс махина), ахнул взрыв, и у всех сразу дрогнули руки, запротестовало естество. И я сказал по пьяному делу:

– Ни за что не поверю, что это в Париже. Немцы не будут бросать бомбы на Париж, да и не нужно это. Не забывайте, что хоть боком маленьким, а все же Адольф – художник. А Париж – музейный город. И потому самое безопасное место во Франции – не Ривьера, не По, а Париж. Париж, как ноблесс, обязывает. И потому за каждую бомбу я плачу по пять франков.

Когда во вторник я пришел в редакцию, мне предъявили счет на пять тысяч франков и Рощин сказал, что с этого времени он живет за мой счет».

Но, как показало недалекое будущее, с Парижем Адольф обошелся достаточно бережно. «Художник» попытался стереть с лица земли не менее «музейный» Ленинград.

Совсем скоро французы приняли решение не увеличивать сумму долга Сургучева. Третья республика пала. Наблюдая за крахом французской государственности, писатель испытывает брезгливость к тем, кто еще «вчера» клялся остановить бошей, а «сегодня» в едином мощном порыве бежал из обреченной столицы. К забегу присоединилась и либеральная часть русского Парижа.