Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

литературе. Вообще, творчество Бурова мягкое, теплое, – автор не поучает, не бичует. Он говорит ту правду, которую его чуткий писательский взор увидел, прострадал и молчать о которой он не может».

Еще больше трогательной любви, молчать о которой Деспотули не может, отражено в письмах к Бурову. Тут все прозрачные покровы спадают. С одной стороны, критик недвусмысленно предлагает Александру Павловичу проявить широту натуры, подобающую всякому большому русскому писателю. Из письма от 24 сентября 1932 года:

«Когда Вы будете очищать Ваш платяной шкаф, – вспомните обо мне».

Писатель шкаф чистил периодически. Иногда он баловал Деспотули и денежными переводами, которые стимулировали авторскую изощренность, отражающуюся в формах объективной похвалы творениям Бурова. В послании от 8 ноября 1932 года Владимир Михайлович прибегает к отстраненно-безличной оценке романа «Была земля». Он задумчив, не обращается непосредственно к Бурову:

«Лишь сегодня кончил я “Была земля”. Дальше пока читать не хочется. Над каждой страницей пришлось необычно долго раздумывать.

Я завидую автору. Ему удалось посмотреть на события не только экономически, социально, политически, психологически. Он увидел, что такое – действительная скорбь человека, утратившего родину. Скорбь эта разлита повсюду. Он умеет тонко чувствовать. Это истинный плач не просто слезящихся глаз, а истомленной души.

Я завидую автору, который нашел такой замечательный образ – “совсем же другое дело, когда острие поэзии вонзается каждодневно в сердце, в душу, а крови совсем не видно. Такое харакири состоит из ревельских килек, из творогу…”».

Килька с творогом наотмашь бьют в сердце Владимира Михайловича. Он отбрасывает в сторону весь объективизм и обращается напрямую к автору шедевра:

«Я взволнован Вашей книгой, отодвинувшей повседневность, или (это, может быть, вернее) заставившей по-иному взглянуть на эту повседневность. От всего Вам преданного сердца поздравляю Вас, даже несмотря на то, что завидую.

Это ведь черная зависть».

На такую «черную зависть» нельзя отвечать черной неблагодарностью. Всякий писатель после таких слов обязан расстаться со всем содержимым платяного шкафа. А может быть, перечитав отдельные пассажи, и присовокупить сам шкаф к скромному ответному дару.

Показательно, что и после получения высокой должности Деспотули не порвал отношений с Буровым. Финансовые проблемы, естественно, отступили, но главный редактор «Нового слова» столкнулся с другой проблемой – бойкотом, который ему объявила значительная часть русско-еврейской диаспоры. Очень быстро острословы придумали кличку для главного редактора – «Гестапули», намекавшую на предосудительные связи Владимира Михайловича. Утешиться и объясниться Деспотули пытается в письмах к большому русскому писателю. Из письма к Бурову от 8 декабря 1934 года:

«Шеи я не опускаю. Не опускал ее и при значительно худших условиях. Теперь же я получаю (не падайте в обморок и не просите взаймы) триста марок в месяц… Конечно, по эмигрантским исчислениям, все, что больше ста – тысяча. По их расчетам, я продался за десятки тысяч. Гнусавые Ирецкие и отдающие трупным ядом Гессены меня плохо узнают на улице <?!!>. Но где были все они, когда мне было худо. Кто из них поддержал меня? Забрасывали грязью, когда я пытался обличать подлинную роль гг. Овчаровых и иже с ними присных.

Дорогой Александр Павлович, я знаю, что Вы как человек умный и чуткий, отлично учитываете обстановку, в какой приходится делать газету, и не ставите мне многого в вину.

Вы отлично ведь понимаете, что другой газеты сегодня в Германии быть не может. И не слава ли Богу, что мы избавились от расхлябанности и кружковщины интеллигентских диктаторов печати?»

Из письма следует, что главный редактор искренне считает: Буров сумеет его понять и «не ставить многого в вину». Последовавшая переписка, которая длилась как минимум до конца 1938 года, подтвердила эту надежду Деспотули. Связи в русской эмиграции выстраивались не только линейно, когда левый не переносил монархистов, а «истинно русский» требовал от своего этически сомнительного приятеля доказательства его арийской родословной. Порою возникали самые причудливые дружбы и союзы. В той же переписке Деспотули с Буровым зачастую проскальзывают антисемитские нотки. Вот отрывок из майского письма 1934 года, в котором Деспотули сообщает новость о рождении сына у Набокова:

«Сирин подарил миру и еврейской общине нового члена, не думаю, чтобы удалось ему доказать чистоту происхождения».

Для Бурова его еврейское происхождение представлялось событием, случившимся в позапрошлую историческую эпоху. Он так плотно вжился в образ «большого русского писателя», что попросту потерял связь с этнической общиной. Собственно, и еврейская диаспора не считала его своим. Понятно, что для функционеров НСДАП подобные аргументы в силу их метафизичности и литературоцентричности не имели силы. Но какие-то зазоры, позволявшие сохранить человеческие личные отношения, существовали в те печальные времена.

Практически два года «Объединение русских деятелей литературы и искусства» пребывало в подвешенном состоянии. Фактически оно занималось распределением средств, полученных от того же «Нового слова». Односторонняя связь лишила оставшихся в оккупированной части Франции русских писателей возможности обратиться непосредственно к читателю. Ситуация изменилась летом 1942 года. К этому времени нацисты создали «Управление делами русских эмигрантов». Его возглавил бывший артист балета Юрий Сергеевич Жеребков. Родившийся в 1908 году, он к началу Второй мировой войны закончил артистическую карьеру. Перенесенный туберкулез закрыл дорогу на сцену, но открыл несколько иные возможности. Жеребков относился к тем нетипичным артистам, которые интересуются историей, политикой и литературой. В конце тридцатых Жеребков перебрался в Германию. Там на него обратили внимание структуры, связанные с немецкой разведкой. Лев Любимов в своих интересных, но забытых всеми мемуарах объясняет возвышение столь молодого человека без политического прошлого его нестандартными личными качествами:

«В русском Париже знали только, что он был до войны профессиональным танцором и что он близок к Краснову. Кроме того, передавали, что он сделал карьеру по “особой линии”, крепко удерживавшейся в эсэсовском руководстве, несмотря на расстрел Рема и его женоподобных адъютантов».

Все же в конце тридцатых годов репутация бывшего «балетуна» вряд ли служила пропуском к занятию политикой. По заданию компетентных органов Жеребков пишет аналитические записки о настроениях среди русских эмигрантов во Франции. Немцы обратили внимание на толково и объективно составленные документы. В 1940 году Жеребков отправляется в Париж. Старая русская эмиграция отнеслась к его появлению с интересом, признав в молодом энергичном человеке организаторские способности, необходимые для налаживания отношений с немецкими властями. Удивительно, но тот же Любимов отзывается о немецком назначенце следующим нетривиальным образом:

«Про Жеребкова можно сказать, что этот “гаулейтер эмиграции” мог бы оказаться и хуже. Брюссельский его коллега Войцеховский, убитый перед самым уходом гитлеровцев, кажется, советским военнопленным, тот проявил себя подлинным гестаповцем, сажавшим по своей инициативе русских в тюрьму. Жеребков же этой инициативы у эсэсовцев не оспаривал и