Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

«Некоторые не согласны с таким воскресением русского народа, так как хорошо осведомленные господа, профессиональные клеветники и языкоблуды с важным и таинственным видом твердят повсюду, ссылаясь при этом на “самый верный источник”, что немцы решили уничтожить и поделить Россию. Но не находится ли этот источник где-нибудь в Москве или Лондоне…»

Помимо воли автора, начало предложения воспринимается как неплохой пример черного юмора. Не менее интересен аргумент, перекрывающий измышления языкоблудов:

«Покамест Германское Правительство не объявит официально своего плана и решения, касающегося России, покамест не скажет свое последнее слово Фюрер Адольф Хитлер, – все является только предположением, плодом больной фантазии и гаданием на кофейной гуще; эти ложные слухи, в большинстве случаев, распространяются теми, для кого уничтожение Сталина – поражение их самих!»

Заканчивается обращение Жеребкова уже знакомыми для читателей «Парижского вестника» словами о русско-германской дружбе:

«Адольф Хитлер – спаситель Европы и ее культуры от жидовско-марксистких завоевателей, спаситель русского народа, войдет в историю России, как один из величайших ее героев. А кровь, проливаемая там, на необъятных равнинах русских, да будет последней очистительной жертвой и залогом будущей вечной дружбы двух величайших народов».

Думаю, что беглый обзор двух номеров является достаточным для понимания «политического лица» газеты. Безусловно, «Парижский вестник» – пронацистское издание, цель которого – внушить русским эмигрантам представление о спасительной роли третьего рейха в истории России. За два года существования «вестником» руководили три главных редактора: Павел Николаевич Богданович (№ 1–22), Орест Владимирович Пузино (№ 23–61), Николай Владимирович Пятницкий (№ 62–112). Отмечу, что немцы в выборе руководства газеты придерживались определенного алгоритма. Все главные редакторы являлись кадровыми военными, монархистами, участниками белого движения. Кроме того, все три главных редактора – участники Первой мировой войны. Так что генерал Краснов перестраховывался, стыдливо маскируя многоточием сомнительный эпизод русско-немецкой дружбы. При этом следует отметить, что издание занималось и благотворительной деятельностью, помогая особо нуждающимся русским эмигрантам. Так, в сентябре 1942 года оно опубликовало отчет о поступлениях и пожертвованиях на его счет. Они составили чуть более 200 000 франков – достаточно внушительная сумма.

Литературную часть «Парижского вестника» представляли в основном сотрудники «Возрождения». Шмелев опубликовал в газете главы из «Лета Господня», несколько рассказов и очерков. Публицист «Возрождения» Андрей Митрофанович Ренников развлекал читателей своими афоризмами, которые печатались в рубрике «Маленький фельетон». Вот примеры искрометного юмора с политическим подтекстом: «Дурак красному наступлению рад», «От снобизма до большевизма один шаг», «Не будь уверен в своих планах при нынешних аэропланах». Есть и вещи с философским звучанием: «С востока не свет, а совет». Некоторые изречения поражают своей актуальностью: «Не все кури, что растет».

Но самым публикуемым писателем «Парижского вестника» следует назвать Сургучева. Десять его рассказов и очерков помещено в газете. Помимо чисто литературных текстов он вел собственную рубрику «Парижский дневник». Первый выпуск – уже в четвертом номере издания. Первая запись дневника помечена историческим днем – 14 июня 1942 года. И сразу читатель получает рекомендацию историко-финансового свойства:

«Историческая дата: сегодня вышел первый номер русской эмигрантской газеты “Парижский Вестник”. Господа! Берегите этот номер и передайте его по завещанию вашим наследникам: когда-нибудь, пройдут сроки, и за него коллекционеры будут платить бешеные деньги. Как зеницу ока, берегите последние номера “Возрождения” и “Последних Новостей”: на них можно будет купить автомобиль. Имейте в виду, что мы живем в величайшую историческую эпоху и, например, нас, эмигрантов, наш быт, нашу жизнь, будут изучать, как изучают эпоху, скажем, Людовика Пятнадцатого, царя Федора Ивановича, Бориса Годунова».

По поводу автомобиля я ничего сказать не могу, но «жизнь и быт» русской эмиграции пытаюсь отразить на этих страницах. И автора «Парижского дневника» изъять из повествования невозможно. Сургучев продолжает, градус эмоций повышается:

«Мы живем в редкие времена, когда пульс истории, обычно медленный и незаметный, бьется с лихорадочной силой. Отцы наши и деды во всю свою жизнь не переживали того, что мы переживаем теперь в одни сутки. Качели раскачались и доска то взлетает до облаков, то касается сырой земли, И со всеми своими недостатками, уродствами, недомыслием, – мы, тем не менее, являемся фигурами историческими. И когда-нибудь, как кто-то говорит в шекспировском “Юлии Цезаре”: – В театрах эта сцена повторится».

Интересно замечание Сургучева:

«На земле существуют три сладчайших ремесла: сцена, газета и коллекционерство. Кто хлебнул одной из этих вод, тот не забудет их и по ту сторону бытия».

Затем Сургучев рассказывает бородатый анекдот о репортере, ожидающем экстренного сообщения и передающем по телеграфу главы из библии, чтобы сохранить свою очередь.

Есть ли какие-то признаки коллаборационизма в этой записи «Парижского дневника»? Нет, но перед нами только первая страница документа…

Слова о театре прозвучали не случайно. В это время Сургучев увлекся еще одним проектом. О нем в своих мемуарах рассказывает Унковский:

«В 1942 году Сургучев организовал в Париже “Театр без занавеса”. В нем ставились водевили, миниатюры, скетчи, одноактные оперетки, балетные интермедии, выступали соло певцы и певицы, писатели и поэты читали свои вещи. Выступали скрипачи и пианисты. Драматурги имели возможность ставить свои новые произведения. В этом же Театре прошло и несколько одноактных пьес Сургучева, была доставлена и моя одноактная комедия “Двадцать девятое февраля”.

Театр этот получил такое оригинальное название по той причине, что первые спектакли происходили в зале консерватории, где вместо сцены – эстрада. Но потом театр обосновался в уютном зале Гужон на одноименной улице: там были уже и декорации, и занавес, а название сохранилось прежнее.

“Театр без занавеса” просуществовал около двух лет. Программные вечера-спектакли происходили регулярно по воскресеньям при переполненном зале. Илья Дмитриевич читал со сцены свои рассказы, играл барина в пьеске Аркадия Аверченко “Старики”, которая пользовалась успехом и шла не раз. Театральную труппу возглавлял Юрий Загребальский, из театра Никиты Балиева “Летучая Мышь”.

Сургучев был опытным руководителем, репетиции происходили в его присутствии, и он обладал стопроцентным правом “вето”. В театре царил абсолютизм».

Судьба абсолютизма во Франции и России складывалась равно неудачно для последних его представителей. Прекрасно понимал свою «историческую обреченность» и сам Сургучев. Ставя легкие комедии и водевили, он осознавал, что его собственная роль относится к иному драматическому жанру: там царит рок, неотвратимость судьбы. Из бонусов – возможность произнести последний монолог перед падением занавеса. Из дневника Николая Рощина от 14 июня 1944 года:

«Забежал в русский театр на авеню Иена, нужно было повидаться с А. Н. Богдановым. В антракте из артистических уборных в фойе выбежал И. Сургучев. Возбужден,