Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

– Тысячу лет не видались. Как дела? Ну, что, старик, скоро нас вешать будут?

Эх, лихач-кудрявич, какая стоеросовая глупость, как ставропольское ухарство бросили тебя в эту подлую историю? Господи, удержи мой язык! Не выдерживаю.

– Кого повесят, а кого и помилуют.

Помертвел, кинулся в сторону, окруженный холуями. Нет, он не выдаст. Это не Евреинов…»

Каково было реальное влияние «Парижского вестника» на русскую эмиграцию? С одной стороны, многие из вспоминавших о тех мрачных временах занижают значение издания. Из мемуаров Романа Гуля:

«Я “Парижского вестника” не видал и не читал. Единственный раз, в шато Нодэ, Рябцов дал мне какой-то истрепанный номер этого “органа”. Я прочел. В нем разливался Сургучев пиша о том, как он едет по Парижу мимо собора Нотр Дам и предается философическим размышлениям: почему это люди выстроили такое великолепное здание “в память какой-то ничем не замечательной еврейки”? Помню мое чувство гадливости: попал-таки в самую точку для Гитлера и Жеребкова. Кстати, фамилию этого балетного фигуранта русская эмиграция переделала из Жеребкова в Кобылкина».

Есть ли подобный эпизод в «Парижском дневнике» Сургучева? Да, он находится.

«Дело в том, что у меня не было противогазовой маски, и я, признаться, не особенно о ней заботился, вручив свой живот воле Божией, под предлогом, что семи смертям не бывать, а одной не миновать.

Тем не менее, однажды вечером, прочитываю в “Пари- Суар” объявление, что на улице, прилегающей к Нотр-Дам, в полицейском участке в такие-то дни и часы всем лицам, масок не имеющим, будут выдаваться оные.

Подумал: “Делать нечего, погода хорошая, пойду получу маску, береженого и Бог бережет”.

Сказано – сделано, пошел. Прихожу: не очередь, а очередище. Человек двести обоего пола. Взял опросный лист. Вижу параграф: национальность. Значит, иностранцы включены. Раз так – можно стать. Встаю в очередь, смотрю: рядом стоит Сизов, свой человек, знакомый еще с Праги.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, сколько лет, сколько зим! Вы за маской? Я тоже, ну что ж, будем стоять, вместе все ж веселей.

Я это сообщаю потому, что, не будь у меня живого свидетеля, нельзя было бы рассказать о том, что случилось в дальнейшем: так это не вмещается в скорбную человеческую голову.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Стоим, рассматриваем левую стену Нотр-Дам: в честь маленькой еврейской монашенки человечество выбухало этакую громаду – хвалу. Лет триста длился экстаз и потом все-таки остыл, так и не достроили. И вообще, Франция – страна недостроенных соборов. Энтузиазм этого народа никогда не доходил до конца, но длился все-таки столетиями. Теперь его не хватает даже на годы в 365 дней: мельчают люди».

Понятно, что Гуль несколько волен в изложении по памяти отрывка из «Парижского дневника». «В память какой-то ничем не замечательной еврейки» и «в честь маленькой еврейской монашенки» заметно различаются: интонационно и содержательно. Можно усмотреть уничижительный оттенок в оригинальном тексте? При желании – да. Но при незамутненном взгляде в словах Сургучева можно различить и другие оттенки: легкую насмешку, удивление по поводу странного поворота истории и даже симпатию к «маленькой монашенке».

В мемуарах Гуля есть и то, что не нуждается в интерпретации. Писатель не мог прочитать пересказанный им отрывок в «Парижском вестнике» просто потому, что он там не был напечатан. Его публикация состоялась в знакомом нам берлинском «Новом слове». Собственно сообщение о получении противогаза должно насторожить внимательного читателя. Это запись из дневника Сургучева от 11 июня 1940 года. Автор описывает последние дни перед падением столицы Франции. Сам текст вышел в № 50 «Нового слова» от 8 декабря 1940 года. Не претендуя на глобальное открытие, отмечу: подобная небрежность говорит о том, что для антифашистской части русской эмиграции коллаборационистская пресса не имела своего оригинального лица. Фиксировалась лишь «значимая информация». Сургучев сотрудничал в нацистской прессе. Подобные смещения не так безобидны, как покажет недалекое будущее. Репутации зачастую рушились от совпадений, созвучий фамилий. В ход шло банальное недоброжелательство, шлейф застарелых конфликтов в некоторых случаях тянулся со времен русско-японской войны.

Глава 13

Судебные речи в переписке

Для Иванова послевоенные конфликты развивались под знаком двух «А»: Адамовича и Алданова. Наверное, самый трагический эпизод отношений двух Георгиев отражен в переписке Адамовича с Алдановым. Военные годы Марк Александрович провел в США. Он печатается не только в эмигрантской периодике, постепенно у него налаживаются отношения с американскими издателями. Его книги переводятся, имеют определенный успех (насколько, конечно, это возможно в Америке). Следует учитывать традиционно низкий интерес американцев к переводной литературе. Тираж романа «Начало конца», опубликованного в престижном издательстве «Charles Scribner’s Sons», к весне 1945 года превысил отметку в триста тысяч экземпляров. Кроме того, писатель фактически основал «Новый журнал», превратившийся в ведущий толстый журнал русского зарубежья на долгие десятилетия. Также Алданов участвовал в помощи писателям, оставшимся в оккупированной Франции. В рамках деятельности Литературного фонда собирались и отправлялись посылки. Фонд обладал весьма скромными возможностями. К началу 1945 года организация располагала четырьмя тысячами долларов. В конце марта Фонд отгрузил во Франции 150 отдельных, именных посылок. Вес каждой посылки ограничивался 4,4 фунта, что соответствует двум килограммам. Русские писатели получали мясные консервы, шоколад, мыло, нижнее белье. Кроме того, готовился большой общий груз продовольствия и одежды, делить который между нуждающимися следовало уже во Франции. Для этого нужно было отделить коллаборационистов от «честных» литераторов. Об этом Алданов рассказывает в большом и обстоятельном письме Адамовичу от 12 июля 1945 года:

«Вы, верно, знаете, что я состою в президиуме здешнего Лит<ературного> фонда (который у Вас, кажется, смешивают с Толстовским фондом А. Л. Толстой, – между тем как эти две организации на самом деле не в таких уж добрых отношениях между собой). Председателя мы после кончины Н. Д. Авксентьева не избирали, и у нас довольно многочисленный “президиум”: Коновалов, Николаевский, Зензинов, Авксентьева, я из парижан и несколько нью-йоркцев, Вам едва ли известных. После освобождения Франции президиум единогласно принял решение не оказывать никакой помощи писателям, ученым, общественным деятелям, сочувствовавшим немцам, – все равно, активным или не очень в этом активным. Это было отступлением от правила старого Красного Креста, который оказывал помощь всем в ней нуждавшимся. Но и положение теперь не то, – решение было принято единогласно, утверждено позднее многолюдным собранием, и мы от него не отступим и не хотим отступать. Мы послали множество продовольственных посылок во Францию и при их отправке исходили из этого решения. Так как информация у нас о том,