Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Слова о необходимости «забыть общие грехи» можно трактовать расширенно. В этом случае они относятся и к предыдущему письму Адамовича. Георгий Викторович прекрасно осознавал цену своих слов для Иванова, а самое главное – для себя. Игривость тона: «торжественное чаепитие», «слезы и лобызания» не скрывает, а подчеркивает растерянность и подавленность Адамовича.

Алданов отвечает 1 октября, прозрачно намекая, что прекрасно понимает: слова о Ставрове – лишь предлог:

«Не очень давно, хотя и задолго до получения Вашего письма, я написал Ставрову: поблагодарил его за “Встречи”, сообщил, что знал об его рассказах, и т. д. Разве он не получил этого моего письма?»

«Успокоив» Адамовича по поводу Ставрова, Алданов сразу переходит к разговору об Иванове:

«Благодарю Вас за полученное мною в свое время письмо об Иванове. Разумеется, я на него (на Ваше письмо) не ссылался. Но одновременно с моим запросом, отправленным Вам, Зензинов запросил об Иванове Долгополова. Николай Саввич ответил совершенно определенно, да еще сослался на решение его Координационного комитета, постановившего не оказывать помощи Иванову. При таких условиях мы решительно ничего сделать не могли. Фонд не может подходить к делу “общественно” или “необщественно”, хотя бы уже потому, что он себя здесь погубил бы: повторяю, по отношению к людям, сочувствовавшим немцам, русский Нью-Йорк совершенно пока непримирим (есть разница только в оттенках, – меня, например, причисляют к наименее непримиримым – на обе стороны). Что же нам было делать? Мы с Зензиновым написали Г. Иванову общее письмо (он писал и Владимиру Михайловичу): сказали всю правду, – фонд запросил своего официального представителя в Париже, д-ра Долгополова, и ввиду его отрицательного заключения ничего сделать не может. От себя посоветовали ему, Иванову, устроить суд чести (указали и желательных, по нашему мнению, кандидатов в “судьи”: Маклакова, Бунина, Нольде, Альперина, Тер-Погосяна, Зеелера, еще кого-то). Разумеется, если бы суд чести признал, что по отношению к Иванову была допущена ошибка или несправедливость, мы, и я в частности, сделаем для него все возможное. Без этого и до этого не можем сделать ничего. Зная меня, Вы догадываетесь, как мне неприятно и тяжело было писать такое письмо. Но иначе мы поступать не можем. Я давно пишу в Париж, что пора бы Вам устроить суд чести из беспристрастных, спокойных и справедливых людей, который, хотя бы и без “приговоров” или “решений”, просто установил бы фактическую сторону дела в каждом отдельном случае (ведь таких случаев и вообще немного). О моем письме к Вам и о Вашем ответе я, конечно, не писал ни слова».

Успокоив Адамовича относительно сохранения тайны его сотрудничества с Фондом, Алданов высказывается по поводу гипотетического «праздника примирения»:

«Вы пишете: “…надо бы устроить торжественное чаепитие и в слезах и лобзаньях забыть общие грехи”. Вероятно, этим дело и кончится. В Париже, быть может, это произойдет очень скоро. Нью-йоркцы год-другой подождут. Покойный Илья Исидорович, наверное, на это всех благословил бы. Но он – с христианской точки зрения, я хочу сказать, с евангельской. А Вы с какой? Я читал Вашу истинно блестящую статью во “Встречах” “А его сожгли в печке”. Да, сожгли. Все же устроим чаепитие и будем “лобызаться” с теми, кто сочувствовал людям, которые его сожгли в печке? Не люблю говорить и писать “пышно”, – скажу все же, что для всевозможных духов Банко такое чаепитие было бы весьма подходящим местом. Для Лулу Каннегисер, которую я очень, очень любил, для Юрия Фельзена, который меня терпеть не мог, для матери Марии, для многих, многих других. Нет, я еще подожду, – хотя меня, скажу еще раз, здесь считают слишком снисходительным и слишком равнодушным ко всему человеком. Мне пишут (Не Полонский, – кажется, у Вас считают, что во всем виноват Полонский, а пишут сюда из Парижа человек десять, если не больше), итак, мне один старик-публицист пишет о другом старике-писателе, будто он печатно выражал сожаление, что такой прекрасный памятник искусства, как Нотр-Дам, выстроен “в честь одной жидовочки”. Это так хорошо, что даже и неправдоподобно. У меня со старым писателем были довольно добрые, хотя и отдаленные, отношения. Звать ли и его на торжественное чаепитие?»

Учитывая всем известную подчеркнутую корректность и вежливость Алданова, можно считать, что ответ Адамовичу составлен им в предельно жестких выражениях.

Сам Иванов пытался наладить отношения с Алдановым лично. Делал он это неоднократно. И всякий раз неуспешно. Алданов уклонялся от возможности объясниться, считая, что «суд чести» – оптимальная форма возвращения поэта в общество. В архиве Алданова сохранился черновик письма к поэту, датированный 30 октября 1946 года:

«Многоуважаемый Георгий Владимирович. Я сейчас нездоров и встретиться с Вами до отъезда не могу. Уезжаю в Италию, затем на Ривьеру. Мы можем встретиться месяца через два, если Вы тогда будете в Париже. Поверьте, что и без тяжелых “объяснений” (по делам, которые меня не касаются) я искренне желаю Вам всего самого лучшего. Преданный Вам М. Алданов».

К тому времени Алданов уже вернулся из Америки во Францию. Жить в Париже он не захотел. Причин на то было несколько. Это и заметно сдавшее здоровье, и нежелание дважды входить в одну и ту же реку, которая к тому же обмелела. Русский Париж зримо обезлюдел, да и были персоны, с которыми Алданову явно не хотелось встречаться. К их числу принадлежал и Георгий Иванов. Писатель объездил несколько приморских городов, выбирая удобное место для жизни. Выбор был остановлен на Ницце. В те годы Ницца – достаточно дешевый город, без толп богатых туристов и дорогого жилья. Алдановы сняли комфортную трехкомнатную квартиру, в которую писатель перевез свою библиотеку. Окончательно в Ниццу Алданов переехал в январе 1947 года. Последние десять лет жизни он занимался тем, чем и всегда хотел заниматься: неторопливо писал романы, в которых он предлагал свой взгляд на историю: как отечественную, так и мировую. Писатель знал, что полностью «осветить проблему» он не сможет, но не сильно переживал по этому поводу. Круг общения в Ницце свелся к минимуму. Неподалеку в Грассе жил Бунин. С другими лицами он поддерживал регулярную переписку. Георгий Иванов в кругу его избранных корреспондентов не числился. Поэт пытался обойти Алданова, апеллируя к другим влиятельным лицам русской Америки. В конце 1947 – начале 1948 года Иванов обращается к Александру Абрамовичу Полякову – секретарю редакции «Последних новостей». Нельзя сказать, что в Париже они были близки, но такой ход имеет свою рациональную основу. В