Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

После оглашения списков святых и предателей следовало перейти к следующей части – требованию привлечь к ответственности «запятнавших себя». Если действия предателей не подпадали под санкции официального правосудия, то следовало организовать для них зону морального и социального отчуждения. Отселение в «новое гетто» должны были благословить лидеры общественного мнения. К ним, безусловно, принадлежал Алданов. Для сдержанного и скептически настроенного по отношению к любым громким заявлениям Марка Александровича подобный размах представлялся чрезмерным. Основания для сомнения, безусловно, имелись. Поляков-Литовцев приводит пример одного удивительного нравственного падения:

«Но вот одно имя, действительно, поражает. Карташов. Бывший кадетский Обер-Прокурор св. Синода во Временном Правительстве. Если бы вы только знали, как под Богом ходил! Каким елейным говорил голосом! Златоуст, он всегда витал в высочайших сферах религиозного сознания и говорил – очень хорошо, кстати с закрытыми глазами, красиво руки его реяли в воздухе вокруг его лица и казалось, что он ощупывает истину, постигаемую не зрением, а инстинктом души. Ах, как ненавидел он большевиков – за насилие, за безбожность, за святотатства. Милюкова и того отверг – недостаточно, дескать, борется за святую за веру православную, за родину. В отличие от Мережковского Карташов Бога не “искал” – он давно его обрел, но когда в Париже хозяйничали атеисты Гестапо, разрушители древних русских монастырей и соборов, осквернители русских музеев, убийцы русских детей; богоносный Карташев предостерегал Европу от надвигающихся с востока варварских русских орд!..»

Действительно, в «Парижском вестнике» мы находим яркие высказывания Карташова по поводу того же Милюкова. Вот отрывок из статьи в № 35 за 1943 год, в которой автор размышляет об истинных виновниках Второй мировой войны:

«Не дай Бог сказать, что это евреи. Помилуйте, все наши “передовые” – Милюковы, Коноваловы, Вакары, Осоргины, Бунины и др. затравили бы вас общественным презрением, как мракобеса. Но мы не боимся этих кличек и заявляем, что война нужна была только евреям, войну подожгли только евреи и ведут ее только они».

Незадолго до этого в декабре 1942 года он же писал по поводу просоветских настроений среди русской эмиграции в США:

«Эта “общественность” чует гибель большевизма. Но ведь она с ними “вместе била белых”. На кого же ставить ей, на какую карту? Не на белых же русских националистов? И осталась одна карта у них, последняя и единственная – червонный валет. Бросается она искать спасения “завоеваний” февраля в том же Керенском, который один только может возродить гг. Гоц, Либер и Данов!»

И вправду как-то нехорошо. Не к лицу подобное Антону Владимировичу Карташову – министру исповеданий во Временном правительстве, богослову, доктору церковной истории, склонявшемуся к экуменизму. Однако существует нюанс. Приведенные отрывки принадлежат Петру Васильевичу Карташеву – полковнику, служившему в составе Вооруженных силах Юга России. В 1922 году полковник Карташев выпустил в Берлине «Казачий сборник», затем эмигрировал в Америку. Во время войны он вернулся в Европу, активно сотрудничал в пронацистских изданиях. 15 января 1944 года Карташев погибает при невыясненных обстоятельствах.

Естественно, что свои сомнения в правильности выбора объектов обструкции Алданов держал при себе, или высказывал в письмах лицам, которые были далеки во всех смыслах от парижских событий. Георгий Иванов к их числу не принадлежал.

Высказавшись по поводу ответственности и памяти, Алданов переходит к деловой части письма:

«Прекращение наших дружественных отношений не мешает мне быть готовым к тем услугам Вам, которые я оказать могу. Не так давно в Париже Вы мне написали, что хотели бы моей помощи в получении посылки Фонда. Как Вам известно, я тотчас послал пневматик Недошивиной и сообщил об этом Вам. Через шесть недель я буду в Нью-Йорке и лично поддержу ходатайство о помощи Вам в Фонде: только позавчера я получил скрестившееся с моим письмо Николаевского, – он мне сообщает, что касса Фонда сейчас совершенно пуста и что они надеются весной ее пополнить. Не скрою от Вас, я ходатайствовал из Франции о помощи слишком большому числу людей, и поэтому мои ходатайства очень там обесценились и теперь выполняется одно из трех или четырех. Было бы хорошо, если бы о Вас Фонду написал (Зензинову) какой-либо еще не “использованный” в Фонде другими известный человек. А я там еще устно поддержу, обещаю это Вам твердо, никак не гарантируя, что Президиум Фонда удовлетворит просьбы».

Касаемо просьбы Иванова о помощи в продвижении романа Одоевцевой был получен развернутый ответ. В первой его части Алданов снимает с себя звание «человек, который может помочь»:

«Теперь книга Ирины Владимировны. Я как раз на днях говорил и Бунину, и Даманской, что мой издатель Скрибнер НЕ принял двух книг очень известных лиц, которых я ему рекомендовал, и даже был не слишком любезен, и у меня с ним теперь холодок. Из других американских издателей я еще знаю Кнопфа, который прежде издавал меня (и Бунина). Он не очень любит русских эмигрантов вообще. Поверьте моему опыту: рекомендация моя не может сама по себе иметь значения. Нет такого писателя, который не мог бы получить рекомендации от другого писателя, и американские издатели прекрасно это знают и на такие рекомендации не обращают внимания».

Далее Алданов дает осторожные советы и, вроде бы, не отказывает в возможной рекомендации:

«У Ирины Владимировны есть французский перевод, его и надо представить. Мой совет – всегда это делать через агента, как я и делал. В случае принятия романа комиссия агента всегда окупается, так как он выговаривает обычно лучшие условия, чем автор. В случае отказа он не получает ничего. Я очень доволен своим нынешним агентом М. А. Гофманом (теперь 75, rue Caumarlin, Paris). У него большие связи и в Америке, и в Англии. Советую И<рине> В<ладимировне> через агента послать французский перевод в Америку и непременно приложить лестные английские рецензии о прежних ее книгах. Она может, конечно, сослаться и на меня: если тот или иной издатель ко мне обратится, я искренне скажу то, что думаю об ее таланте».

Подобный снисходительно-благожелательный, отстраненный тон письма не мог не задеть Иванова. Он мог бы промолчать и «затаить». Характер диктовал иной тип поведения. Вторая половина сороковых и начало пятидесятых – годы скитаний Иванова и Одоевцевой по дешевым отелям. Иногда им удавалось находить на какое-то время относительно комфортное жилье. В приморском городке Жуан-ле-Пене был организован пансионат – так называемый «Русский дом». Традиционно управление доверили выходцу из эсеровских кругов. Почему-то