Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Зазеваешься, мечтая,

Дрогнет удочка в руке —

Вот и рыбка золотая

На серебряном крючке.

Так мгновенно, так прелестно

Солнце, ветер и вода —

Даже рыбке в речке тесно,

Даже ей нужна беда.

Нужно, чтобы небо гасло,

Лодка ластилась к воде,

Чтобы закипало масло

Нежно на сковороде.

Несмотря на то, что во втором стихотворении упоминается весна, его характер отчетливо зимний, соответствующий времени выхода первого номера журнала:

Ничего не вернуть. И зачем возвращать?

Разучились любить, разучились прощать,

Забывать никогда не научимся…

Спит спокойно и сладко чужая страна.

Море ровно шумит. Наступает весна

В этом мире, в котором мы мучимся.

Нужно сказать, что появление в первом номере Иванова и Одоевцевой имело далеко идущие последствия. Сам главный редактор относился к творчеству Иванова, мягко говоря, настороженно. В 1946-м издательство «Возрождение» выпустило двухтомную «Русскую литературу», написанную Тхоржевским в годы войны. Второй том «До наших дней» посвящен ее современному периоду. В нем хорошо досталось Ходасевичу, которого автор отнес к второстепенным поэтам-символистам. По поводу эмигрантского периода жизни Владислава Фелициановича просто и ясно сказано, что он представлял собой вариант влиятельного, но бесплодного критика. Ради справедливости отмечу, что к наиболее явным признакам «бесплодности» Ходасевича следует отнести статью последнего «Нечаянная пародия». Этот малоизвестный текст напечатан в № 1059 «Возрождения» в 1928 году. В начале статьи автор приводит самодельную типологизацию пародии. Особенно смешным, на взгляд Ходасевича, является следующий прием:

«Чем серьезнее тон, стиль, арсенал образов и уподоблений, чем больше поэтических приемов истрачено для изъяснения мысли коротенькой, или общеизвестной, или очевидной и без высоких слов – тем нечаянная пародия забавней…»

К такому типу пародий относятся и рубаи Омара Хайяма, представленные русскому читателю Тхоржевским. Ходасевича веселят велеречивость и глупость поэта – качества, которые так удачно удалось повторить переводчику. В конце статьи автор уверяет, что у средневекового персидского умника нет будущего:

«Сознаю, что высказывать это о столь прославленном авторе, да еще древнем, (точно в древности не было плохих поэтов!) – с моей стороны как будто несколько сильно. Но меня поддерживает мысль, что в отношении к Омар-Хаяму я, кажется, не одинок. Во-первых, может быть, он был заслуженно забыт своими соотечественниками».

В общем, прогрессивный персидский народ в целом и лично Владислав Ходасевич отправляют поэта на свалку истории. Сегодня трудно сказать, почему критик выбрал великого Хайяма в качестве мишени своего не слишком убедительного красноречия. Среди множества причин можно назвать самую элементарную. Ходасевичу просто попался под руку томик переводов Тхоржевского. В вечной гонке за строчками он и написал очередной литературный фельетон. Любопытно, что через несколько недель на переводы Тхоржевского также неодобрительно откликнулся младший товарищ Ходасевича – В. Сирин. Его рецензия вышла 30 мая 1928 года в берлинском «Руле». Набоков, подтверждая репутацию патологического англомана, подходит к критике Тхоржевского с другой стороны:

«В 1859 году гениальный английский поэт Фиц-Джеральд издал сборник стихов, назвав их переводами из Омара Хайяма. Несомненно, что Фиц-Джеральд в персидскую рукопись заглядывал – однако его книгу никак нельзя рассматривать как перевод. Несмотря на обилие “восточных” образов, эти чудесные стихи проникнуты духом английской поэзии; их мог написать только англичанин».

На рецензию малоизвестного берлинского поэта и прозаика Тхоржевский мог внимания и не обратить, но выпад «бесплодного критика» запомнил и ответил через долгих восемнадцать лет. Я уже говорил, что эмигрантские конфликты имели длинные истории. Примечательно, что в издании 1946 года Иванов отсутствует. Но его имя появляется во втором издании «Русской литературы», которое вышло в 1950 году в том же издательстве «Возрождение». Невысокая оценка Ходасевича меркнет на фоне высказываний Тхоржевского в адрес автора журнала, который он возглавлял. Начинается, впрочем, все достаточно мирно. Называются имена популярных среди эмигрантских читателей поэтов: Владимир Смоленский, Николай Туроверов и Георгий Иванов:

«Все трое принадлежат к школе “прекрасной ясности” (Кузмина и Ахматовой), т. е. продолжают, в сущности, старую пушкинскую традицию».

Звучит очень неплохо. Отчасти смущает последовательность, в которой перечисляются поэты. Как-то царапает взгляд место Иванова в обозначенном ряду. То, что это не случайность, становится понятным, когда Тхоржевский приступает к «анализу» творчества Иванова:

«Стихи старшего из них, Георгия Иванова были замечены критикой еще до революции. Но критика тогда же указала, что Иванова интересует в книге жизни не ее смысл и содержание, а только “виньетки”. С годами нравственная серьезность так и не пришла; пришли только цинизм, заносчивость и полная внутренняя разлаженность».

Не очень хорошо звучит, но будет еще хуже:

«А дальше – внутренний, гнилостный душевный распад (с такой силой сказавшийся в срамной прозаической книге Иванова “Распад атома”), его неверие во что бы то ни было, срывает начатый лирический аккорд…»

Явно, что Тхоржевского самого срывает, и литературоведческий анализ перерастает в сведение личных счетов. Так оно и было. К моменту выхода второго издания «Русской литературы» автор уже покинул пост главного редактора «Возрождения». С пятого номера журнал возглавил Сергей Петрович Мельгунов – исследователь политической истории России. Иванов еще успел высказать свое отношение к Тхоржевскому и своему участию в журнале в письме к Сергею Риттенбергу:

«Не покупайте ради Бога “Возрожденья” за 150 фр. Я его Вам достану, если хотите. К сожалению, оба наших авторских экземпляра я выбросил, уезжая из Парижа, вместе с разным хламом. Читать там нечего, кроме стихов, которых очень мало – 1 Одоевцевой, 1 Смоленского и 2 моих. Все остальное любопытно только как пример полной импотенции эмиграции. Половина принадлежит покойникам просто, другая покойникам здравствующим.

Тхоржевский архипошляк – главная доблесть которого, что он камергер и начальник канцелярии Столыпина. “Возрожденье” прежних времен (под ред. Струве и потом Семенова) было просто “Аполлоном”, а о “Посл<едних> н<овостях”>, “Совр<еменных> Записк<ах”> или “Числах” и говорить нечего. Чего стоит одна внешность – с телефоном редакции на обложке. Чухлома и участок. Притом еще с “левым уклоном”, как это нелепо для “Возрожденья”. А 150 фр. – это 3 литра красного или два белого вина, которое можно здесь распить, блаженно наблюдая, как солнце садится в синее море, освещая пальмы и мимозы. Да».

Распивать три литра красного или два литра белого Георгий Владимирович собирался в Ницце. Тогда, в конце сороковых, в семье Ивановых случился последний подъем финансового благополучия. Во Франции в издательстве Self Éditions в 1948 году вышел роман Одоевцевой «Оставь надежду навсегда». Печально, но название оказалось для судьбы ее