Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

считалось, что члены партии социалистов-революционеров обладают какими- то серьезными организационными навыками. Директором «Русского дома» назначили Евгения Францевича Роговского – бывшего комиссара Петрограда весной 1917 года. Из заслуг Роговского того времени можно назвать арест Пуришкевича. После Октября Евгений Францевич выныривает в самарском КОМУЧе – эсеровском анклаве на Волге, затем переезжает в Уфу, где участвует в работе Государственного совещания. Да, естественно, Роговского избрали делегатом Учредительного собрания. Он последовательно отметился в интригах с участием эсеров, Колчака, монархистов, казаков. В эмиграции Роговский специализировался по борьбе с антисемитизмом. И в этом случае трудно сказать, каких позитивных результатов ему удалось добиться. Нужно сказать: и в качестве домуправа заслуженный эсер не изменил славным партийным традициям – постояльцы «Русского дома» постоянно жаловались на воровство обслуживающего персонала и плохое питание. Туда 8 ноября 1947 года и заселяются Иванов с Одоевцевой. Чуть позже приезжают Бунины. Часть известных нам «объяснительных» писем к Алданову писалась как раз во времена проживания Иванова в «Русском доме». Бунинские дневники и переписка того времени дают нам представление о настроении поэта. Из дневника Буниных за 24 января 1948 года:

«Вчера Иванов обрушился на М<арка> Ал<ександровича Алданова>. По-видимому, выпил лишнее, – купил вчера спирту».

Следует отметить вербальную неаккуратность Иванова. Он прекрасно знал о дружеских отношениях Ивана Алексеевича с Марком Александровичем. Понятно, что так или иначе сказанное, пусть и под воздействием спирта, дойдет до объекта ругани. Тема отношений Иванова с алкоголем появляется не единожды. Совсем скоро, 27 января – новая запись в дневнике:

«Иванов пьет водку стаканами…»

Слухи распространятся быстро. Из письма Тэффи Буниным от 20 января того же года:

«Как Ваша жизнь внешняя? Видите ли Ивановых? Говорят, что он жутко пьет».

Известно, что крепко пьющие люди умеют находить причины, объясняющие их пагубную страсть. Иванову же ничего не нужно было придумывать. В декабре суд принимает решение о конфискации за долги «Виллы Парнас». Уже в следующем году ее продают. Ранее в 1943 году семья лишилась квартиры в Биаррице, которую конфисковали немцы. Иванов и Одоевцева теперь бездомные. На фоне бытовой катастрофы, которую, учитывая деловые качества Иванова, следует назвать экзистенциальной, и ведется переписка с «многоуважаемым Марком Александровичем» со всеми ее невнятными объяснениями и смутными оправданиями, которые могли только усилить подозрения адресата.

Возможность публично ответить Алданову представилась Иванову достаточно быстро. В январе 1949 года в Париже вышел первый номер «Возрождения». Издание финансировал все тот же Абрам Осипович Гукасов. Можно было бы неловко скаламбурить, сказав о возрождении «Возрождения», хотя фактически это так и было. Показательна историческая траектория издания: ежедневная газета – еженедельник – ежемесячный журнал. Основатели явно хотели подчеркнуть связь нового воплощения идеи с предшествующими формами. «Возрождение» официально именовалось не журналом, а «литературно- политическими тетрадями». Непростое название прямо указывало на газетное происхождение. Имелся девиз: «Величие и свобода России. Достоинства и права человека. Ценность культуры». Главным редактором назначили Ивана Тхоржевского. В дореволюционной России Иван Иванович занимал крупные государственные должности, а после выхода в отставку нашел себя в частном бизнесе. В эмигрантские годы он активно занимался переводами. Особенно известны его переложения рубаи Омара Хайяма. Отношения с литературой Тхоржевского можно было бы назвать любительским, если бы он не написал одно стихотворение:

Легкой жизни я просил у Бога:

Посмотри, как мрачно все кругом.

Бог ответил: подожди немного,

Ты еще попросишь о другом.

Вот уже кончается дорога,

С каждым годом тоньше жизни нить…

Легкой жизни я просил у Бога,

Легкой смерти надо бы просить.

Главный редактор старался привлечь в «Возрождение» остатки былой славы русской литературной эмиграции: Бунина, Тэффи, Зайцева. Собственно в военные годы из жизни ушли только Мережковский, Гиппиус, Осоргин. Но оставшиеся ощущали катастрофическое обмельчание творчества и приход дряхлости, не связанные напрямую с возрастными изменениями. Дело усугублялось тем, что минувшая война не потушила былые конфликты, а лишь создала новые.

Бунин 12 октября пишет письмо Гукасову:

«Дорогой Абрам Осипович,

Если Вы не читали, то прочтите, пожалуйста, во вчерашнем номере “Русской мысли” статейку, посвященную мне, под заглавием “Ему, Великому”: это нечто столь идиотское, пошлое, грязное и подло-клеветническое, что сделало бы честь любому забору или общественному нужнику, – там сказано еще, что я “недавно совершил сальто-мортале”, “перескочил” в большевистский лагерь. Среди главных сотрудников этой похабной “Рус <ской> мысли” состоят, как Вам известно, Зайцев, Тхоржевский, Берберова, которые будут сотрудничать и в Вашем журнале. Вынужден поэтому известить Вас, что я никак не могу печататься у Вас рядом с этими господами и этой госпожой после такой статейки, за которую несут ответственность все они, даже если допустить, что никто из них не является автором ее. Войдите в мое положение, дорогой Абрам Осипович, и согласитесь, что я не могу, при всем моем расположении к Вам, поступить иначе».

Речь шла о фельетоне «Ему, Великому», напечатанном 10 ноября 1948 года в «Русской мысли». Автор текста – «Удостоившийся присутствовать». В фельетоне рассказывается о вечере нобелевского лауреата, который состоялся 23 октября. Отнесем слова об «идиотском, пошлом, грязном…» к некоему преувеличению, но текст откровенно «развязный», что хорошо видно уже по его началу:

«Великий сидел за столом и пил чай. Да, самый обыкновенный чай, который пьют и все смертные. Но если бы это был Зевс и вкушал нектар, его лицо не могло бы быть величественнее. На нем был халат “пузо- то его все в жемчуге, сзади-то у него раззолочено”. На ногах у него была дюжина носков, что касается количества другого белья, точно не установлено».

«Удостоившийся» клеймит самовлюбленного классика:

«– Ну, положим, великих я что-то не заметил, но кое- кого удостоил своим вниманием. Произнесу слова, которые должны будут запомниться всеми и навсегда. В этот же день исполнится десять тысячелетий моего древнейшего дворянского рода; это тоже случайно вспомнилось. Я об этом много раз писал на нескольких языках, но можете напомнить. Точно так же в этот же день я признал почетной французскую и другие академии. Тридцать пять тысяч курьеров просили. Без меня не было бы ни Пушкина, ни Льва Толстого; они мои прямые предки; неважные писатели, но упомянуть все-таки можно. Поговорим, поговорим… Обо всех вспомним. Теперь я, впрочем, редко кого встречаю: противно; полюбил одиночество. Все больше по темным аллеям своего сада гуляю.

Публика (расходясь в недоумении с литературного вечера И. Бунина):

– Что же это такое? – один всего в литературе порядочный писатель был, да и тот круглая бездарность…

– Но зато изрыл весь задний двор литературы…

– Видно, “Окаянные дни” еще не кончились!»

В