Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

считавший вслед за Томасом Манном, что в «Войне и мире» литература подошла к пределу своих возможностей. К Достоевскому он относился сдержанно, не принимая его «идеологичности» и «морализаторства». Еще в 1921 году писатель публикует в берлинском журнале «Жар-птица» статью, посвященную столетию Достоевского. Называлась она в духе криминальных романов начала прошлого века – «Черный бриллиант». Трудно найти в юбилейной статье признаки симпатии к Достоевскому, или даже простое писательское желание его понять:

«Всю свою жизнь он чему-то учил и что-то проповедовал. Проповедует “Преступление и наказание”; проповедуют “Братья Карамазовы”; “Дневник писателя” есть сплошная проповедь, густо перемешанная с политическими предсказаниями».

Алданов предлагает несколько лобовой вариант прочтения «Преступления и наказания», в котором автор равен Раскольникову:

«Философская идея очищения страданием, одна из самых искусственных и злополучных мыслей Достоевского, своевременно пришла ему на помощь, – дала возможность как-то отвязаться от проблемы Раскольникова».

Вывод, сделанный в финале текста, понятен и прочитывается уже из заголовка: Достоевский – больной гений, от которого лучше держаться подальше.

А вот в письме Адамовичу перед нами предстает настоящий ученик Федора Михайловича. Алданов ставит жестокий психологический эксперимент, принуждая Адамовича не просто ответить, но рассказать о письме и своем ответе Иванову лично. При таком раскладе Георгий Викторович не может уклониться. Он обязан совершить два тяжелых для него последовательных действия.

Адамович отвечает автору «Ключа» через две недели – 28 июля. Он заверяет Марка Александровича, что репутация Фонда во Франции безупречна. В следующем пассаже он отказывается от роли независимого эксперта:

«Вопрос второй – о гарантиях, которые я должен был бы давать. Спасибо за доверие, я искренне ценю его. Но принужден отказаться. Все эти годы я прожил безвыездно в Ницце. Доходили до меня только слухи. В Париже слухи проверить трудно (все, конечно, были “резистантами”), да и охоты у меня к этому нет. Лично мне ближе и понятнее позиция старого Кр<асного> Креста, о которой Вы пишете: помогать всем нуждающимся (т. е., в сущности, не подражать нашим врагам). Но может быть, Вы и правы, par letemps qui court. Только я никак не могу взять на себя роль судьи, больше всего потому, что у меня нет для того нужных сведений. Это не “корвэ”, как Вы пишете. От “корвэ” я не отказался бы. Это нечто такое, за что я не могу взять нужной Вам ответственности».

Достойно, не правда ли?! Адамович сомневается в необходимости жить по законам сегодняшнего дня – «par letemps qui court», когда жертвы и палачи поменялись ролями. Здесь сразу вспоминается стихотворение, которое Адамович не мог знать, но попал в его «нерв». Про звериный облик времени. Вслед за Мандельштамом он мог бы повторить: «Потому что не волк я по крови своей». Мог, но не повторил, потому что пишет дальше:

«Наконец, третье – о Г. В. Иванове. Скажу откровенно, вопрос о нем меня смущает. Вы знаете, что с Ивановым я дружен, и дружен давно, хотя в 39 году почти разошелся с ним. Я считаю его человеком с такой путаницей в голове, что на его суждения не стоит обращать внимания. Сейчас его суждения самые ортодоксальные. Но прошлое не таково. Я был бы искренно рад, если бы Вы послали ему хоть десять посылок, но дать то ручательство, которое Вам нужно, не могу. Писать мне это Вам тяжело. Но Вы просите меня “не подвести фонда”, и по всему тону Вашего письма я чувствую, что не имею права отнестись к поставленному Вами вопросу легкомысленно. Пусть официальной причиной моего отказа дать гарантию останется общее мое нежелание их давать. Остальное – строго между нами. Не скрою от Вас, что мне было бы неприятно, если бы о нашей переписке по этому поводу узнал сам Иванов. Он истолковал бы мое поведение как недоброжелательство. А недоброжелательства нет. Но я не могу в отношении Вас – и при моем уважении к Вам – поступить иначе. Кстати, Роговский мне только что рассказал, что на совещании у Долгополова Иванову было в выдаче посылки отказано на том основании, что он состоял членом сургучевского союза писателей. К сожалению, я думаю, что такой факт, всем, к тому же, известный, делает все гарантии ненужными и недействительными. Если Вы принимаете во внимание раскаяние и понимаете – дело, конечно, другое. Но, судя по Вашему письму, в Нью-Йорке настроения не таковы. (Мне сейчас приходит в голову: не возникла ли у Вас мысль о гарантиях только в связи с мнимым “негодованием”? Нужны ли они, если негодования нет, и так ли страшны ошибки?»

Адамович пытается вывернуться, снять с себя ответственность, ссылаясь на то, что «всем и так известно» о нахождении Иванова в «сургучевском союзе писателей». О том, кто эти «все», история умалчивает. Исходя из сказанного, «гарантии недействительны». И тут вновь страх, попытка отпетлять: нежелание давать гарантии следует понимать как признание вины Иванова без ее доказательства. Настоящий страх вызвало предложение обратиться к поэту. «Неприятно» – явное преуменьшение, за которым скрывается почти ощущаемый ужас. Проблема не в том, что Иванов – коллаборационист. Если бы о «преступлении» было известно точно, то самая легкая и понятная реакция – сказать об этом Алданову, Фонду и миру. Адамовичу предложено оценить возможность вины старого друга. Адамович с оговорками, уточнениями, с разведением рук в стороны (решение и так принято на совещании у Долгополова) объявляет Иванова потенциальным коллаборационистом. Точнее, закрепляет за ним статус «находящегося под подозрением».

21 сентября Адамович вновь пишет Марку Александровичу небольшое письмо. В нем он заступается за поэта Перикла Ставрова, которого также могли «заподозрить». Адамович «ручается» за то, что Ставров чист перед Фондом и обществом. Но настоящая цель обращения в конце письма:

«Простите, если надоедаю Вам. Кстати, меня продолжает смущать то, что я написал Вам о Г. Иванове. Не знаю, был ли я прав. У меня к нему отношение, как было у бедной З. Н. Гиппиус к Блоку, – помните: “общественно” или “необщественно”? А лично у меня чувство такое, что надо бы устроить торжественное чаепитие и в слезах и лобызаниях забыть общие грехи. (Без капли лести, Вы для меня единственный человек – плюс М. Л. Кантор – у которого я не могу даже в воображении заподозрить греха). Крепко жму Вашу руку и жду ответ».

Напомню, что бойкот Блоку «прогрессивные силы» пытались организовать за «Двенадцать». Согласно воспоминаниям самой Гиппиус, встретив в трамвае поэта, она подала ему руку, оговорив, что делает это только от своего имени, но «не общественно». Вызывает уважение такая привычно высокая самооценка. Гиппиус искренне считала, что она