Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

раздражительным. Самые тяжкие подозрения пали, естественно, на Эбенезера и Бертрана, хотя у Паунда не было оснований полагать, будто тот или другой знали о присутствии журнала на корабле, и не было никаких доказательств, что тот или опять же другой его выкрал – обоих, к примеру, видели на борту «Киприды». Капитан всё-таки вновь посадил их в клетку по причине скверного настроения. Одновременно ещё он велел Мавру выдать парусному мастеру десять плетей по старой хребтине в наказание за то, что тот не заметил вора: порку было слышно в канатной кладовке, и Эбенезеру пришлось с неохотой напоминать себе, что рукопись чрезвычайно важна для правосудия и порядка в Мэриленде. Бертрану, который чуть не лишился чувств, когда обыск шёл в их покоях, хозяин заявил, что выбросил журнал в море, боясь разоблачения, а старый Карл, в конце концов – пират, которого на суше, несомненно, повесит любой судья.

– Тем не менее, – решительно добавил Эбенезер, – я созна́юсь, если услышу, что они собираются кого-то убить или пытать за это, пусть даже мерзкого скота Боабдиля.

Поэт не потрудился задуматься, поступит ли так на самом деле; поклялся он, в первую очередь, ради Бертрана – во избежание очередного отступничества.

– Сознаетесь или нет, разница невелика, – ответил лакей. – Нам всяко недолго осталось.

Слуга и в самом деле опасно пал духом, с самого начала отнёсся скептически к Эбенезерову плану побега, но даже этот призрачный шанс был исключён теперешним заточением. Напрасно хозяин твердил, что именно Бертран своим поведением на «Киприде» лишил их отличной возможности смыться: подобная правда никогда не утешает.

Перспективы омрачались с приближением запланированного рандеву шлюпа с бригантиной. Они слышали, как на корме команда жаловалась на всевозрастающую свирепость капитана: троим урезали пайки за то ужасное преступление, что, как подслушал Паунд, те обменивались мнениями о женщинах с «Киприды»; четвёртого, который в качестве спикера от группы осведомился, скоро ли они зайдут в какой-нибудь порт, пригрозили протащить под килем. Оба узника изо дня в день боялись, что капитану взбредёт в голову подвергнуть их какой-нибудь пытке. За весь период самым светлым событием и для команды, и для Эбенезера стала новость о том, что Мавра, которого возненавидели за выполнение капитанских приказов, наградила дурной болезнью одна из его жертв с бригантины.

– Не знаю, французская это болячка или какая другая, – сказал принёсший известие человек, – но ему шагу не ступить; болит, как чирей.

Эбенезер тотчас предположил, что заразной была та самая девка на бизань-мачте, так как хотя Боабдиль, конечно, не ограничился ею, у остальных пиратов не было признаков нездоровья. Это открытие доставило ему удовольствие сложного рода: во-первых, он был рад видеть, как Мавр поплатился за изнасилование, однако была совершенно ясна и странность этого чувства в свете его собственных намерений. Во-вторых, облегчение, которое он испытал, едва не заразившись сам – подобное облегчению от сохранения целомудрия – не смягчило, вопреки ожиданиям, его разочарования. И в-третьих, наличие заразы подразумевало, что девка не была невинна, и сия вероятность породила в нём следующие добавочные и не вполне гармоничные чувства: досаду на некоторое уменьшение оснований ненавидеть Мавра и радоваться его беде; разочарование из-за обесценивания, как показалось ему, своей без пяти минут победы; тревогу насчёт подоплёки этого разочарования, из коей следовало, что мотивы, побудившие его напасть на девушку, были даже более жестокими, чем у Мавра, который вообще не заподозрил бы в ней девственницу; трепет перед двойной порочностью, которая заключалась в том, что хотя его похоть, по меньшей мере, отчасти была порождена жалостью к той, кого он принял за обесчещенную деву, в душе он, однако, чувствовал, что эта жалость была искренней и в ходе его нападения не умалилась бы, но усилилась, тогда как открытие того, что Боабдиль не лишил жертву невинности, ощутимо эту жалость уменьшило; и, наконец, своего рода всеохватную радость в сочетании с облегчением при подозрении, которое – стоило лишь задуматься – с каждым разом казалось всё более вероятным – подозрении, будто его иначе трудно объяснимая одержимость желанием сопряжена с предположением о её недавней дефлорации и его последующем сострадании, что делало акт, по сути своей, благородным, соединяющим двух девственных персон. Сие мистическое стремление невинного слиться с поруганной сестрой в нечистоте: разве не было это, в сущности, самоизнасилованием, а следовательно – разновидностью любви?

«Весьма вероятно», – заключил поэт и от радости куснул себя за ноготь указательного пальца.

Чем объяснил свою халатность капитан Паунд, Эбенезер так никогда и не узнал. Шесть недель тянулись своим чередом; в назначенный день уже сильно затемно узники услышали, как пираты салютуют другому судну, а также звуки высадки на борт гостей, прибывших в шлюпке. Переговоры, о чём бы они ни шли, оказались короткими – визитёры отбыли через полчаса. Всех свистнули наверх, и в канатной кладовой стало слышно, как пираты поднимают на лёгком ветру паруса. Лишь только шлюп набрал ход, действующий первый помощник – не кто иной, как забранный с «Посейдона» боцман, который так стремительно и основательно приспособился к новым условиям, что Паунд заменил им захворавшего Мавра – спустился на корму, отпер дверь карцера и приказал пленникам отправляться на палубу.

– Ах! – вскричал Бертран. – Это конец!

– Что это значит? – вопросил Лауреат.

– Это конец! Это конец!

– Это конец вашего визита, – буркнул боцман, – скажу вот так.

– Хвала Небесам! – воскликнул Эбенезер. – Что я говорил, Бертран?

– Живо наверх.

– Минуточку, – упёрся поэт. – Прошу вас, сэр, всего минуту побыть в одиночестве, и я пойду с вами. Я должен возблагодарить моего Спасителя. – И не дожидаясь ответа, он пал на колени, приняв молитвенную позу.

– А, ну ладно, тогда… – Боцман неловко затоптался, но в итоге вышел из камеры. – Но только минуту, потому что капитан в плохом настроении.

Оставшись один, Эбенезер выдернул журнал из тайника и сунул за пазуху. Затем присоединился к Бертрану и боцману.

– Друг мой, я готов, и с радостью говорю adieu этой темнице. За нами пришла лодка, или мы уже так близко к берегу? Святые угодники, как же поёт моё сердце!

Боцман лишь прохрипел невнятное и первым поднялся по трапу на палубу, где их встретила тёплая и безлунная ночь середины сентября. Шлюп мирно шёл под сверкающей звёздной россыпью. Все матросы собрались посреди корабля, некоторые держали фонари, приход троицы был встречен общим гулом. Эбенезер подумал, что было бы уместно проститься с ними толикой поэзии, поскольку все они в целом, не считая последних шести недель, обращались с ним вполне сносно, но времени на сочинительство не было, а запас (тетрадь, к его великому сожалению,