Петр Столыпин. Нам нужна великая Россия - Дмитрий Владимирович Табачник

не Уставом уголовного судопроизводства, дознаний не производили, а занимались только розыском и в своей деятельности не подчинялись судебным властям; однако о всех тех сведениях, которые я получал от Богрова, я доводил до сведения бывшего прокурора судебной палаты Чаплинского и прокурора суда Брандорфа; оба они от меня знали и о предполагавшемся покушении на Столыпина (можно подумать, что чины прокуратуры имели возможность заниматься вопросами обеспечения безопасности, которые были полностью в компетенции охранников. Кулябко говорит деятелям ЧСК явную чушь, но они этого не замечают. — Авт.). Если даже считать, что в своей деятельности по охране порядка во время киевских торжеств 1911 года я совершил какое-либо преступление, то за таковое я понес уже наказание, так как по повелению бывшего императора был отрешен от должности со всеми последствиями этого, т. е. без права поступления на государственную службу в течение пяти лет и без права на пенсию. Отбывши уже однажды наказание, я считаю привлечение меня за то же деяние вновь к уголовной ответственности незаконным.

На заданные мне вопросы по содержанию постановления о моем привлечении отвечаю, что в общем в постановлении этом факты изложены верно и роли отдельных лиц освещены правильно, но деталей я за давностью времени не помню, а потому изложить сейчас все принимавшиеся мною меры по охране Столыпина и бывшего императора, а равно подробно рассказать о взаимоотношениях моих с генерал-лейтенантом Курловым, статским советником Веригиным и Богровым не могу, а также не могу припомнить всех обстоятельств, предшествовавших убийству Столыпина и имевших место после убийства».

В таком же духе прошел и допрос Курлова, откровенная и наглая ложь которого о том, что Богров был, оказывается, всего лишь «случайным осведомителем», не вызвала у ЧСК необходимых дальнейших вопросов: «Постановление о привлечении меня в качестве обвиняемого мне объявлено, и я не признаю себя виновным в превышении власти, имевшем весьма важные последствия. Я подтверждаю все фактические обстоятельства дела, которые были мной изложены при допросе меня в качестве обвиняемого сенатором Шульгиным. Считаю нужным добавить, что Богров в то время ни в каком преступном сообществе не состоял, что ему самому не были известны лица, которые предполагали совершить убийство Столыпина. Все меры к задержанию преступников, которых должен был указать Богров, были приняты. Что о допущении Богрова в Купеческий сад и в театр мне ничего не было известно, и я такого разрешения не дал бы, т. к. это противоречило всем моим распоряжениям. При этом считаю нужным еще добавить, что Богров в этот момент секретным сотрудником не состоял, а являлся лишь простым случайным осведомителем».

В итоге после нескольких подобных допросов дело ушло в песок, если не считать того, что неожиданно, без какой-то необходимости ЧСК допрашивает в сентябре брата казнен-ного террориста из охранки Владимира Богрова, часть показаний которого целесообразно привести: «…он (Дмитрий Богров. — Авт.) высказывался совершенно определенно, защищая идею борьбы с существовавшим политическим и социальным порядком путем самых крайних средств — всеобщих забастовок, террористических актов и прочее. При этом он ставил успех подобной борьбы в зависимость только от сознательности и нравственного подъема личности, идущей на такую борьбу, — я помню, он всегда повторял, что, по его мнению, не настолько важно уничтожить кого-либо из „великих“ мира сего, как испытать высшую степень негодования и нравственного протеста при виде несправедливостей повседневной жизни и потому гораздо больший революционер тот, который уничтожает городового, вследствие учиняемой им дикой расправы, чем тот, который стремится к сенсационному террористическому акту. В связи с этим он рассказывал о подготовлявшихся в Киеве покушениях на убийство начальника Киевского охранного отделения Кулябко, на поджог военно-окружного суда, на учинение взрыва в охранном отделении и прочих планах, имеющих чисто местное значение. О знакомстве брата с Кулябко в то время мне ничего не было известно, но для меня не может быть никакого сомнения в том, что сношения его с охранным отделением могли быть им предприняты только с чисто революционной целью. Никаких иных мотивов у брата моего быть не могло. Им не могли руководить корыстные побуждения, так как отец мой человек весьма состоятельный, при этом щедрый не только по отношению к родным и близким, но и по отношению к совершенно чужим людям, всегда обращающимся к нему за помощью, и, конечно, Кулябко не мог бы соблазнить брата 50–100 рублями. Тем более по отношению к брату, убеждений которого отец всегда так опасался, он готов был пойти на какие угодно расходы и материальные жертвы, чтобы удержать брата от революционной деятельности и, как я указывал, даже тщетно пытался удержать его за границей. Кроме того, брат мой жил сравнительно скромно, а потому не испытывал нужды в деньгах и бюджет его, как студента, не выходил за пределы 50–75 рублей в месяц. Лучшим подтверждением этого служит то, что после смерти его не осталось никаких долгов, никаких векселей или иных обязательств, им выданных. Не могло также побудить моего брата к вступлению в сношения с Кулябко какое-либо давление или принуждение со стороны Кулябко: ни в момент, к которому приурочивается его сближение с Кулябко, а именно начало 1907 года, ни до этого никаких дел за братом не числилось и до сентября 1908 г. он не подвергался ни разу аресту. С другой стороны, возможность возникновения у брата подобного плана — использовать охранное отделение с революционными целями, облегчалась анархическими убеждениями его, независимостью его от какой-либо партийной организации (так как анархисты, как брат мне разъяснял, даже при взаимном сотрудничестве образуют не „партию“, а „группу“, предоставляя полную свободу действий всем своим членам), и, наконец, вполне допустима, с точки зрения излюбленной идеи брата, отвечающей его азартной и смелой натуре, о том, что цель оправдывает всякие средства. Тем не менее, я глубоко убежден, что сведения, которые давал брат Кулябко, если бы факт этот подтвердился, могли носить лишь самый безразличный характер, что с несомненностью должно выясниться при проверке участи тех лиц, которые были указаны Кулябко и момента, когда эти указания делались братом. Уже одно то обстоятельство, что появление брата у Кулябко относится ко времени непосредственно после возвращения брата из-за границы, доказывает, что он не мог сообщить Кулябко каких-либо серьезных данных. Конечно, в интересах Кулябко и его начальства было доказать серьезность оказанных братом услуг охранному отделению, так как это для них единственный способ оправдать и объяснить столь легкомысленное к брату доверие. Однако именно тот обман, на который решился пойти брат в конце августа 1911 г., убеждая Кулябко и его начальство в вымышленной истории с приехавшими в Киев революционерами „Иваном Яковлевичем“ (Владимир Богров неточен.