Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

осталась на «Посейдоне») исчерпывался маленьким приветственным стихотворением в честь Мэриленда, которое он сложил в море и хорошо помнил, но оно, увы, не подходило к случаю. Так что поэт решил довольствоваться несколькими простыми ремарками, не менее проницательными из-за лапидарности, суть которых сводилась бы к тому, что он хотя и не может одобрить пиратский образ жизни, тем не менее ценит их вежливое отношение к себе и своему слуге. Более того, Эбенезер заключил бы, что то, что человек не может одобрить, он всё же может простить: многие деяния, осуждаемые разумом, находят извинение в сердце; и хоть он вынужден настаивать на справедливости вердикта, если когда-нибудь их схватят за сей промысел, он всё равно будет молиться и делать это от всей души, чтобы наказание стало милосердным.

Однако ему не было суждено поделиться этими соображениями, поскольку стоило им с Бертраном дойти до собравшихся, как те пираты, что стояли ближе, набросились на них и крепко схватили за руки. Группа разделилась на две колонны, направившиеся к левому борту, где в промежутке ограждения, освещённого мерцающими фонарями, пленники узрели выставленную доску, которая нависала в шести футах над морем.

Внутри Эбенезера всё сжалось.

– Нет! Господь Всемогущий!

Капитана Паунда не было видно, но голос его донёсся откуда-то с кормы:

– Продолжайте.

Пираты с угрюмыми лицами обнажили и взяли на изготовку абордажные сабли; Эбенезера и Бертрана, очутившихся внутри шеренги, развернули к доске, отпустили и тотчас ткнули в спины не то ножами, не то шпагами, чтобы те шагали.

– Я с самого начала, джентльмены, не был уверен, кто из вас Эбенезер Кук, – сказал капитан Паунд. – Теперь я знаю, что оба вы самозванцы. Настоящий Эбенезер Кук находится в Сент-Мэри-сити, и пребывал там все эти недели.

– Нет! – крикнул поэт, а Бертран заскулил.

Но ряды стальных лезвий сомкнулись за ними, и вот уже оба закачались на доске. Чёрное море внизу волновалось и шуршало о надводный борт; Эбенезер увидел, как искрится оно в свете фонарей, и повалился на колени, дабы покрепче вцепиться в помост. Времени на прощальную песнь вроде той, которой Арион привлёк спасителей-дельфинов[156], не оставалось. Через две секунды Бертран, стоявший дальше, потерял равновесие и с визгом рухнул вниз.

– Прыгай! – крикнули одни.

– Пристрели его! – потребовали другие.

– Боже! – возопил Эбенезер и не стал удерживаться на доске.

Глава 16. Лауреат и Бертран, обречённые захлебнуться, занимают свои ниши в небесном пантеоне

К добру ли, к худу, Лауреат нашёл воду тёплой; первоначальный шок от погружения схлынул к тому времени, когда Эбенезер всплыл на поверхность, а открыв глаза, увидел кормовые огни шлюпа, которые горели уже в нескольких ярдах и неуклонно удалялись. Но несмотря на умеренную температуру воды, сердце поэта оледенело. Он едва осознавал своё положение: на первый план выступала вовсе не близость смерти, а последнее заявление капитана Паунда: мол, настоящий Эбенезер Кук находится в Сент-Мэри-сити. Ещё один самозванец! Что же это за фантастический заговор? Конечно, существовала возможность, будто это Берлингейм, столь ловкий в притворстве, благополучно прибыл на место и счёл полезным изобразить поэта, дабы и дальше морочить Куда. Но если, как можно было предположить, он узнал от пассажиров «Посейдона» о пленении Эбенезера, то уж наверняка сообразил бы, что присвоение личности подвергнет жизнь друга опасности, а коли решил, что протеже и подопечный мёртв, то вряд ли достало бы ему бессердечия для самозванства. Нет, более вероятна вина самого Куда. И для каких чёрных дел приспособят его имя? Эбенезер содрогнулся от одной мысли. Он сбросил обувь, чтобы получше держаться на плаву; нехотя отпустил и драгоценную рукопись, после чего стал барахтаться по возможности тише, стремясь беречь силы.

Но зачем? Безнадёжность ситуации начала вырисовываться. Огни шлюпа уменьшались вдали, затмеваемые каждой волной; вскоре они исчезнут совсем, а других нет. Насколько ему было известно, он находился в водах средней Атлантики, в десятках миль от суши уж точно, и вероятность встретить другой корабль даже при свете дня была столь эфемерной, что казалась немыслимой. Да и ночь только наступила: до рассвета оставалось не меньше восьми часов, и Эбенезер едва ли, хоть море не было бурным, мог надеяться продержаться так долго.

«Воистину, я погибну! – воскликнул он про себя. – Ничего другого не остаётся!»

На эту тему он размышлял частенько. По сути, всегда – ещё со времён Сент-Джайлса, детской поры, когда они с Анной играли в святых и Цезарей, или Генри читал им истории из прошедших эпох. Смерть завораживала его. Что чувствует грабитель или убийца, когда восходит на плаху? Падающий скалолаз, когда видит камни, которые вышибут ему потроха и мозги? Ночами они с сестрой рассматривали меж спален все им известные формы гибели, сравнивали конкретные муки и ужасы. Близнецы даже экспериментировали со смертью: однажды со всею силой, на какую решились, оба приставили к груди острие канцелярского ножа, но никому не хватило храбрости пустить кровь; в другой раз попробовали душить друг друга – проверяли, кто дольше протянет без крика. Но самой лучшей игрой была задержка дыхания, а именно – взглянуть, у кого хватит смелости до потери сознания не дышать. Этой цели так и не достиг никто, но состязание довело продолжительность их усилий до невероятных границ: они покрывались пятнами, выпучивали глаза, стискивали зубы, но, наконец, делали взрывной вдох, который лишал их сил. Сия забава неописуемо возбуждала: никакая другая не подводила так близко к ощущению смерти, особенно если в последние отчаянные мгновения представлялись погребение заживо, утопление или какая-нибудь иная невозможность дышать.

Потому не удивительно, что нынешние невзгоды Эбенезера, сколь бы не отличались от наличного опыта, ни в коей мере не были в диковину его воображению. Ему доводилось обдумывать даже такие варианты, как сошествие в ночи с доски, борьба с пучиной за глоток воздуха и вид удаляющихся кормовых огней. Эбенезер почти знал заранее, как ощутится такой конец: вода, которая перехватит горло и обожжёт нос, судорожный кашель, призванный исторгнуть её, и неизбежное вдыхание воздуха при отсутствии оного, просачивание воды в лёгкие, затем головокружение, чудовищное распирание в голове и груди, а хуже всего – исступление, стремление физической оболочки не умереть, та бездумная жажда воздуха, которая в последние секунды невыразимо растерзает тело и душу. Когда они с Анной выбирали себе смерть, то утопление – наряду со сгоранием, медленным раздавливанием и тому подобными затяжными страданиями – было мигом отвергнуто, а известия о том, что кто-то и впрямь претерпел такой конец, пробирали их до дурноты. Однако в душе́ факт смерти и все