Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

эти чувственные предвкушения оставались для Эбенезера сродни тем жизненным, историческим и географическим обстоятельствам, которые, в силу образования и природной предрасположенности, он всегда рассматривал с позиции рассказчика: отвлечённо признавал их окончательность, опосредованно играл их ужасом, но никогда, ни разу не смог впитать по-настоящему. Жизнь есть история – да, он допускал это; истории заканчиваются – поэт и здесь соглашался, ибо как без этого приступить к следующей? Но то, что сам рассказчик должен прожить отдельную историю и скончаться – немыслимо! Немыслимо!

Даже сейчас, хотя он не видел ни малейших оснований обнадёживаться и знал, что ужасные две минуты не за горами, его отчаяние пребывало таким же отвлечённым, ужас – таким же опосредованным, как в сент-джайлской спальне по ходу игры в умирание или в летнем домике при разыгрывании пьесы. Бертран, предположил он с некоторой завистью, уже задохнулся в своей воде и отмучился; нет никакой причины, почему бы и ему не покончить с делом за раз. Но Эбенезер продолжал барахтаться не просто от страха; дело было и в той же органической несостоятельности, которая не давала ему пустить себе кровь, довести себя до бесчувствия или искренне признать, что Римская Империя действительно существовала на свете. Шлюп скрылся. Не было видно ничего, кроме звёзд, и не было слышно ничего, кроме плеска воды вокруг шеи, и всё-таки его дух оставался почти спокоен.

Тут поэт услыхал по соседству некое бурление, сердце забилось. «Акула!» – подумал он и ещё пуще позавидовал Бертрану. Нечто, не приходившее ему в голову! Отчего он не утопился сразу? Тварь плеснула ближе; ещё одна волна, и они очутились в едином русле. Едва Эбенезер метнулся в противоположную сторону, как его левая нога шаркнула по чудовищу.

– Ай! – взвизгнул он, и некто, точно так же напуганный, крикнул: «Нет!»

– Боже правый! – сказал поэт, гребя обратно. – Бертран, это ты?

– Господин Эбен! Слава Богу, а я-то решил, тут змий морской! Вы не утонули?

Они обнялись, окунулись, потом вынырнули, брызгаясь водой.

– Вперёд! Значит, мы ещё поживём! – сказал поэт, счастливый, словно лакей пригнал лодку. Бертран заметил, что это, в конце концов, лишь вопрос времени, а Эбенезер с чувством парировал, что умирать в компании не так страшно, как одному.

– Что если нам сделать это сейчас же вместе? – спросил он в том же настрое, в каком предлагал Анне дыхательную игру.

– В любом случае остались минуты, – ответил Бертран. – Мускулы мои уже отказывают.

– Посмотри вон туда, как померкли звезды, – Эбенезер указал в сторону тёмной полоски на западном горизонте. – По крайней мере, нам не придётся терпеть эту бурю.

– Мне-то уж точно нет. – Лакей тяжело дышал, устав барахтаться. – Ещё минута, и – конец.

– Друг мой, как бы ты ни ранил меня прежде, я прощаю тебя. Мы уйдём вместе.

– Пока не пробил час, – запыхтел Бертран, – я кое-что скажу вам, сэр…

– Никаких «сэров»! – вскричал поэт. – По-твоему, морю не всё равно, кто слуга, а кто господин?

– …это насчёт моей игры на «Посейдоне», – продолжал Бертран.

– Давно прощено! Ты проиграл мои деньги, искренне надеюсь, что они тебе пригодились! Зачем мне они теперь?!

– Дело не только в этом, сэр. Помните, пастор Табмен предложил ставки…

– Прощено! Что мне терять, когда ты ощипал меня дочиста?

Но Бертран не угомонялся.

– Каким же я был подлецом, сэр! Отзывался на ваше имя, ел на вашем месте, притязал на почести, положенные вам по должности…

– Ни слова больше об этом!

– Мне думалось: «Это он должен корячить Люси на этих простынях, а не я», – а потом я ещё и проиграл ваши сорок фунтов! А вы-то сэр, всё это время в кормовом гамаке страдали за меня!

– Всё прошло и забыто, – ласково молвил Эбенезер.

– Сэр, выслушайте! Когда кончился тот ужасный шторм, и мы пошли на запад, я поклялся себе вернуть ваши деньги и сверх того, возместить вам лишения. Пастор затеял новое надувательство с подходом к Виргиния Кейпс, и я задумал тайком переманить мисс Люси на свою сторону. Тогда мы надувалу бы и надули!

– Намерение богоугодное, но тебе было нечего ставить…

– Как и некоторым другим одураченным, – ответил Бертран. – Они грозились прибить Табмена, пусть он и духовное лицо. Но он почуял неладное и дал им шанс ещё раз сделать ставку на Мэриленд. Им ничего не оставалось, как заложить ту или иную собственность…

– Чёрт побери! – вскричал Эбенезер. – Под сутаной укрылся настоящий еврей!

– Он составил бумаги, что заправский адвокат; нам пришлось подписаться, и мы смогли спорить на собственность.

– Ты подписал закладную? – спросил Эбенезер, не веря ушам.

– Да, сэр.

– Господи Боже! На что?

– На Молден, сэр. Я…

– На Молден?! – Потрясение поэта было столь велико, что он забыл барахтаться, и очередная волна накрыла его с головой. Вновь обретя дар речи, он вопросил: – Но ты ведь поставил не больше фунта-другого?

– Не стану скрывать, сэр – намного больше.

– Значит, десять фунтов? Двадцать? Да ладно, приятель! Что такое для тонущего сорока фунтами больше? Что мне с того, если ты просадил сотню?

– Именно так я и думаю, сэр, – слабо промолвил Бертран; силы почти покинули его. – Только потому и сказал, раз мы тонем. Гляньте, приближается тьма! Я, кажется, слышу, как там и море вздымается, но дождя не почувствую – меня уже не будет здесь. Прощайте, сэр.

– Постой! – выкрикнул Эбенезер и схватил слугу за руку в стремлении удержать.

– Мне конец, сэр, отпустите меня.

– А я, Бертран, отправлюсь с тобой! Скажи, ты проиграл двести фунтов?

– То была всего-навсего закладная, – ответил слуга. – Кто говорит, что я проиграл хоть фартинг? Насколько я знаю, сейчас вы богаты.

– Сколько же ты поставил, дружок? Триста фунтов?

Бертран перестал баламутить воду и пошел бы ко дну, если бы Эбенезер, неистово барахтаясь, не удержал его одной рукой за грудки.

– Какая разница, сэр? Я поставил всё.

– Всё?!

– Землю, имение, дурман на складе – теперь это принадлежит Табмену.

– Заложил моё наследство?!

– Прошу вас, сэр, дайте мне утонуть, если сами не хотите.

– Дам! – пообещал Эбенезер. – Милый Молден пропал? Тогда прощай, и да простит тебя Бог!

– Прощайте, сэр!

– Стой, я покамест с тобой! – Господин и слуга обнялись. – Прощай! Прощай!

– Прощайте! – снова крикнул Бертран, и они ушли под воду. Оба немедленно расцепились и протолкнулись наверх глотнуть воздуха.

– Так не пойдёт! – с трудом выговорил Эбенезер. – Прощай!

– Прощайте! – согласился Бертран. Они снова обнялись, окунулись и опять вырвались на свободу.

– У меня не получается, – заявил слуга, – хотя мои мускулы еле двигаются, они выносят меня наверх.

– Тогда adieu, – мрачно промолвил поэт. – Твоё признание даёт мне силы умереть в