Сахалин. Каторга. Преступники - Влас Михайлович Дорошевич

– Этот? Это Полуляхов, убийца Арцимовичей.

Родственница несчастных закричала и упала в обморок.

Когда я рассказал этот эпизод Полуляхову, он задумался:

– Позвольте… Позвольте… Припоминаю… Когда нас гнали, какая-то женщина закричала благим матом и упала. Я еще тогда обернулся, посмотрел… Так это она от меня? Родственница, стало быть, покойных?.. Скажите пожалуйста! А я не обратил внимания… Мало ли их орут. Думал, чья родственница, или…

Полуляхов улыбнулся:

– Или по мне какая орет «из бывших моих». Много их было у меня и в Харькове!

Знаменитый московский убийца

В Александровской кандальной тюрьме нельзя не обратить внимания на худенького, тщедушного, болезненного человека с удивительно страдальческим выражением в глазах. Он выдается своим жалким видом даже среди арестантов. Чем-то вконец замученный человек.

– Кто это?

– Викторов.

И сахалинское начальство, при всем своем презрении к каторге, все же несколько гордящееся имеющимися в тюрьме «знаменитостями», добавит:

– Знаменитый московский убийца!

Лет десять тому назад «загадочное убийство в Москве» гремело на всю Россию.

В июле в Брест-Литовске, на станции железной дороги, среди «невостребованных грузов», от одной корзины начало исходить страшное зловоние.

Корзину вскрыли, и «глазам присутствующих, как пишется в газетах, представилось полное ужаса зрелище».

В корзине, обтянутой внутри клеенкой, лежал разрубленный на части труп женщины. Щеки были вырезаны. Метки на белье отрезаны. Страшная посылка была отправлена из Москвы 2 июля.

Вся московская сыскная полиция была поставлена на ноги.

Искали, искали – и безуспешно. Следа, казалось, никакого не было.

В то время начальником сыскной полиции в Москве был некто Эффенбах, пользовавшийся славой Лекока.

Он обратил внимание на три обстоятельства. По белью, которое было найдено в корзине, по «убогой роскоши» его, он вывел заключение, что покойная, скорей всего, была проституткой. Затем его внимание остановило то, что и фамилия отправителя «груза», конечно вымышленная, и вымышленная фамилия «получателя» начинаются на букву «В». Растерявшемуся, взволнованному человеку почему-то инстинктивно приходили в голову только фамилии, начинавшиеся на букву «В». А может быть, это было легкое насмешливое заигрывание со стороны преступника. Преступник, у которого все отлично идет, иногда начинает куражиться, не прочь «подпустить насмешку», любит оставить что-то вроде визитной карточки, маленький, сейчас же теряющийся след. «На, мол, ищи». Наконец, вместе с трупом в корзине лежала окровавленная дровяная плаха, на которой, очевидно, разрезали труп. Такими плахами топят печи в трактирах и меблированных комнатах.

Проверили по спискам всех московских проституток и оказалось, что одна из них, жившая в доме Боткина, по Петровскому бульвару, уехала на родину.

Сама она перед отъездом домой не заходила около недели. А 3 июля к ней на квартиру зашел ее знакомый Викторов, сказал, что она спешно уехала в деревню и велела ему взять вещи.

Викторов содержал меблированные комнаты на углу Брюсова переулка и Никитской и служил контролером на скачках.

За ним послали на скачки, привезли в сыскное отделение и ввели в комнату; на столе были разложены: корзина, клеенка, окровавленное белье.

Увидав эти вещи, Викторов «остолбенел», затем затрясся, заплакал и сознался.

Отец Викторова, когда Викторов был еще маленьким, застрелился в припадке помешательства. Сестра Викторова страдала сильными истерическими припадками. Брат Викторова уже после того, как Викторов был пойман, сошел с ума: постоянно бредил, что пьет с братом Николаем на Сахалине чай.

Викторов до семи лет не говорил. О нем уже не в первый раз трубили газеты: в 1883 году он тоже был «московской знаменитостью». Тогда ему было тридцать лет, и он впал в летаргический сон, продолжавшийся двенадцать суток. Его чуть-чуть не похоронили, и «живым покойником в Мариинской больнице» интересовалась вся Москва.

Викторов прошел только два класса московского мещанского училища.

– Не способен был-с. Русский язык-с мне не давался!

С двенадцати лет он начал пить, пятнадцати – познакомился с развратом. Лет двадцати заболел дурной болезнью.

Родные Викторова – люди с достатком. Все они – кто держит меблированные комнаты с «этими дамами», кто публичный дом.

С детства он стоял близко к темному миру, соприкасался с ним.

В 1881 году он был осужден на четыре месяца в рабочий дом за кражу.

В 1881 же году был замешан в убийстве дворянки Накатовой и кухарки ее Похвисневой.

– Убийства не совершал-с… но к убийству стоял довольно близко-с…

В 1883 году он ушел бродяжить. Бродяжил восемь лет, затем открылся, вернулся в Москву, получил наследство, около трех тысяч, и завел себе меблированные комнаты.

Убитая девушка жила в публичном доме его тетки, потом «вышла на волю, занималась своим делом» и жила с ним.

– Вы что же, Викторов, были ее «котом»?

– Не совсем чтобы… Как вам сказать?.. Денег я ей, конечно, не платил… Любовником-с был… Но и на ее деньги не жил… Так, иногда кое-что брал… Больше на игру-с!

Три года он служил контролером тотализатора на скачках и вел игру.

– Только-с и жил-с! – с грустной улыбкой говорит он. – Зимой-с, так сказать, прозябал в нетопленой квартире… Часто меблированных комнат топить было нечем… А лето придет-с, скачки – и оживаешь-с. Цельное лето в игре живешь. Берешь на скачки рублей сто пятьдесят – двести, всеми мерами достаешь, – когда продуешь всё вдребезги, когда пятьсот – шестьсот принесешь! Так и жил-с. В полугаре.

В Москве, где скачки летом заполняют всё и вся, много людей, которые «целое лето в игре живут», а всё остальное время «прозябают».

Замечательно, что в каторге, которая полна игроками, Викторов не играет. Я расспрашивал о нем:

– Не играет!.. Какой игрок!.. Иногда подойдет, когда играем, поставит семитку, – ему чтобы на сахар выиграть… Выиграет гривенник и отойдет… Да и то редко.

Я спрашивал Викторова:

– Как же это так? Такой игрок был, а здесь не играете?

– Не интересуюсь.

– А там отчего же играл?

– Говорю вам, в полугаре был. Только скачками и дышал. Потому близко стоял – и контролером был. В самой центре-с! Кругом ставят деньги, берут, в две минуты сотельные бумажки берут, – ну и я-с! Очухаться не мог-с. Полугар. Не успел от выигрыша или проигрыша очухаться – афиша. Завтра скачки. Обдумываешь, раздумываешь, по трактирам идешь, в трактир «Охту» с конюхами советоваться, играешь, спозаранку встаешь, на рассвете на утренние галопы бежишь. О лошадях только и думаешь, лошади и во сне снятся. Не видишь, как лето пролетает.

Таков этот болезненный, до семи лет не говоривший, в летаргическом сне лежавший, с несомненно болезненной наследственностью человек, принесший в мир столько ужаса и горя. При таких условиях рос, воспитывался и формировался этот «знаменитый убийца».

Время около Петрова дня, 29 июня, время горячее для московских игроков: в это время разыгрывается «Всероссийский Дерби». Генеральное сражение в тотализаторе.

– Шибко я в те поры в нервах был-с.