Свой остров - Ааду Хинт

Наадж спит ночью беспокойно, кровавые картины войны из фильма сменяют одна другую.

...Наадж плывет в подводной лодке. Вдруг раздается треск, и вот Наадж уже глубоко на зеленом морском дне, среди самых удивительных чудищ. Вначале она вроде и не пугается их, но тут к ней начинает медленно приближаться гигантский спрут. Наадж бежит по морскому дну, преодолевая плотную, напирающую воду, прыгает через морские раковины, камни, и вот уже где-то словно бы проглянул свет. Мерзкая тварь подплывает все ближе. Наадж все бежит и бежит. Затем морское дно внезапно превращается в подводную арену военных действий, один ряд окопов следует за другим, заграждения из колючей проволоки, винтовки и пушки, смятые каски и трупы, трупы. Ей бы следовало перепрыгивать через них, но она не может, на плечах у нее какой-то груз, она спотыкается о разлагающиеся трупы. Она падает, пытается подняться, однако груз прижимает ее к ржавым грязным шипам колючей проволоки.

«Скинь его с себя!» — доносится из виднеющегося впереди просвета голос бабушки.

Наадж ощупывает свою спину, но груз словно сросся с одеждой, когда она пытается стряхнуть его с себя, ей становится больно.

Мерзкие щупальца твари все приближаются к ней, у Наадж уже нет сил, а спереди из просвета снова доносится бабушкин голос:

«Скинь его с себя!»

Наадж сбрасывает груз и видит, что это — тетрадь.

Просыпается, испуганно озирается в темноте, нащупывает спящего рядом с собой мужа, но усталость берет свое, и она снова засыпает.

Но едва она забывается, как повторяется тот же сон, но только еще более ужасный. Наадж просыпается, вся дрожа от страха, руки и ноги покрылись потом и дрожат, словно она выполняла тяжкую работу. Включает электричество, яркий свет в свою очередь пугает ее, и когда она видит спокойно спящего рядом мужа, его ввалившиеся щеки, резко очерченный рот и его руки с синими набухшими венами, она начинает плакать.

— Наадж, что с тобой? — просыпается Лаас и садится в постели.

Но Наадж ничего не говорит. Всхлипывая, выбирается из кровати, перебирает какие-то бумаги в папке, пока не протягивает мужу тетрадь.

— Я не смогла отстирать белье. И не осмелилась сказать тебе все — до последнего, все равно осталось еще. Харри, поцелуи Ууссаара и...

Лаас вначале ничего не понимает. В комнате так тихо, что громко разносится слабое тиканье часов. Наадж перестала всхлипывать, ей словно бы и не о чем больше плакать. Теперь она обнажилась до конца, вот она здесь, на краешке кровати, — чужой для себя человек. А Лаас с большими жилистыми руками и усталыми глазами кажется гораздо ближе, и она довольно спокойно, не притворяясь и ничего не скрывая, рассказывает ему о себе:

— Ты, Лаас, хотел, чтобы я рассказала тебе все. Считай, что теперь все. Должна была рассказать тебе все в самом начале, но тогда ты не захотел бы взять меня в жены. Ты и теперь не очень этого хочешь, но все-таки какое-то время мы были вместе. Когда я поняла, что ты, собственно, и не хочешь этого, я сказала Харри, что готова выйти за него замуж. Он сперва не знал, как поступить, боялся сказать об этом дома, но потом согласился. А тогда уже я не захотела, потому что ты иногда присылал мне такие чудесные письма. И любовь к Харри словно бы остывала. Он желал меня, но я наврала, что еще, ну, невинная, другое дело, если бы он взял меня насильно. Потом — ты не приехал на свадьбу брата, я очень тебя ждала. На свадьбе был Ууссаар — он разок поцеловал меня в волостном доме, во время свадьбы, в комнате наверху, он привлек меня к себе и еще раз поцеловал. Все спрашивали, где жених Наадж, — я ничего не могла ответить — ведь я не знала, возьмешь ли ты меня в жены. Собиралась сразу после свадьбы поехать к тебе, но не поехала; думала о Харри — я не видела его на свадьбе — отец не позвал, а во вторник ночью он пришел, и мы гуляли по улице. Он говорил, что я необыкновенная и... Боже, боже, я хотела быть к нему доброй и остаться у него в памяти, но между нами ничего не было. Он спросил, поеду ли я к тебе. Сказала — да, на что он заявил, что я не люблю его, что никакая это не любовь. Я дала ему свою фотографию, а в тот день, когда поехала к тебе, послала «Ингеборг», у меня была эта книга. Однажды перед нашей свадьбой, когда я наведалась домой, в народном доме был вечер. Я пошла туда вместе с матерью. Харри пригласил меня на танец, он был навеселе и спросил, что же будет с нами. Я сказала, что с нами ничего не будет. Больше я с ним не разговаривала.

С Альбертом я была за день до того, как мы с тобой увиделись впервые, и потом еще раз, когда ты уже писал мне.

И дядя, наверное, взял меня не совсем насильно, самой тоже было немного интересно...

Теперь все. Может, забылась еще какая-нибудь малость, но если она забылась, значит, не было в ней ничего дурного.

Наадж смотрит на себя со стороны. И думает, знает ли она что-нибудь еще об этой женщине. Нет, больше ничего не вспоминается. Новое ее «я» было еще слабым и бессильным, подобно только что родившемуся ребенку, и душа его была оголена. У этого нового «я» не было еще ни стыда, ни страха, а было лишь какое-то слабое желание жить.

Глаза Лааса пустые, бесцветные. Грудь его все же вздымается, руки теплые, а Наадж совершенно обессилена. Она больше не спрашивает, прогонит ее муж или нет. Она сейчас просто маленькая девочка, совсем еще ребенок и забирается к старшему брату погреться и тут же засыпает. Лаас поправляет на ней одеяло, затем начинает медленно вышагивать по комнате. Тикают часы, горит электрическая лампочка. Сон Наадж такой глубокий, что дыхание ее временами, кажется, вовсе пропадает.

В ночи, далеко в нижнем городе, громыхает телега. Взгляд Лааса останавливается на тетради. Он читает карандашные строчки жены, — наверное, так оно и было. Невеста, помолвленная за день до того как приехать к нему, целуется в лесу с другим мужчиной. Инструктор сценических курсов, который говорит, что доверие — основа семейной жизни, и сам же опровергает это.