Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

и так далее. Были реферативные сборники, которые издавал ИНИОН. Это была настоящая драгоценность. Их передавали из рук в руки и даже, бывало, фотографировали. Это были издания “Для служебного пользования”, они рассылались по списку особо доверенным деятелям науки. Конечно, у этих деятелей были жены, дети, племянники – в общем, вода дырочку находила. Но господи боже мой, какая узенькая была эта дырочка и какая тоненькая была эта струйка. Тем более что и в этих рефератах мировая гуманитарная наука была представлена в виде пересказов и редко-редко дословных цитат.

Предчувствую ехидный вопрос: “А почему советские гуманитарии не читали своих зарубежных коллег в оригинале? На английском, французском, немецком и так далее? Языков не знали, что ли?” Знали. Пусть не так свободно, но – достаточно, чтобы читать. Однако почти вся “буржуазная наука”, попадая в советские библиотеки, оседала в так называемых спецхранах: книги оттуда выдавали по специальным запросам. Советская гуманитарная наука практически до конца 1980-х сидела на голодном пайке.

* * *

Трагедия Аверинцева – а это была настоящая человеческая и интеллектуальная трагедия, которая закончилась эмиграцией, – состояла в том, что его требования к аудитории оказались непомерно высокими. Восторженные юноши и девушки на публичных лекциях просто любовались им. Так, наверное, в Средние века придворные дамы, приходя на публичные диспуты схоластов, любовались каким-нибудь знаменитым богословом из Сорбонны, совершенно не вдумываясь, да и не имея никакой возможности, никакой подготовки, никаких талантов, чтобы вдуматься – а тем более чтобы воспринять философскую суть его рассуждений. Вот как раз об этом – знаменитая баллада Генриха Гейне “Диспут”.

Какое-то время Аверинцев претендовал на символическую роль главного интеллигента страны. Но в этом молчаливом конкурсе его победил академик Лихачев, который – я не хочу сравнивать двух выдающихся ученых – был абсолютно понятен своей аудитории. Лихачев в своих тоже публичных лекциях ни разу не высказал ничего, что могло бы вызвать недоуменный вопрос или раздражение от того, что “я здесь ни черта не понимаю, не знаю, первый раз слышу”. Говоря короче, Аверинцев проповедовал высокую культуру, а Лихачев – некую общую культурность, то есть воспитанность-начитанность. Как говорится, почувствуйте разницу. Культуры без культурности не бывает, это факт. А вот культурности без культуры – сколько угодно.

Два забавных наблюдения. Моя факультетская подруга Наташа Кобяк работала в научной библиотеке МГУ. И она рассказала мне, как однажды шла по этим бесконечным переходам и закуткам книгохранилищ и вдруг услышала веселый негромкий разговор и смех. Подойдя поближе, сквозь ажур библиотечных стоек она увидела, что за столом сидят ее сотрудницы – женщины старше ее лет на десять – и их однокурсник Сергей Сергеевич Аверинцев. На столе стоят всякие вкусные вещи, в том числе бутерброды с колбасой, и даже, представьте себе, пиво. И все они, включая самого Аверинцева, пьют, закусывают и веселятся. Причем вид у Аверинцева самый простецкий и компанейский. Наташа решила подойти поближе. Такой случай – познакомиться с великим человеком. И тут Аверинцев ее увидел, молниеносно понял, что это вчерашняя студентка, из тех девушек, что заполняют аудиторию, стоят в проходах и виснут на люстрах, когда он читает свои лекции о византийской эстетике, – и, увидев это, он тут же прикрыл глаза, склонил голову на плечо и стал говорить слабым затихающим голосом. Гриша Меликишвили, который почему-то не любил Аверинцева, называл его “мертвым далай-ламой”, при этом прикрывая глаза и медленно роняя голову. Передразнивал.

То есть Аверинцев шагнул обратно в свою “культовую” роль. Ничего странного и удивительного. Могу себе представить, как смущается какой-нибудь великий актер, когда поклонники застают его в несценическом обличье.

Вторая история касается меня лично – вернее, моих филологических переживаний.

У нас на факультете была большая общая конференция – студенческая, аспирантская и преподавательская тоже. Я делал доклад об одном редком и скоро исчезнувшем старославянском слове – о слове “етер”, то есть “некий” или “какой-то”.

На этой конференции выступал Аверинцев. У него было целых два доклада. Один – совершенно упоительный – был посвящен мифу об Эдипе. А второй – о трактовке христианского термина eusplanchnos (простите, что латинскими буквами), в славянском калькирующем переводе – “благоутробный”. Аверинцев выстроил целую теорию, согласно которой “благоутробие” применительно к Богу говорит о чем-то материнском, об “этике материнской жалости”, потому что, по русской пословице, “Бог до людей как мать до детей” (хотя у Даля – и отец тоже). Ну и что-то тому подобное, тесно связанное именно с утробой. Перескакивая из 1970-х в наше время, можно предположить, что такая трактовка понравилась бы феминисткам. Бог-женщина! Но давайте без антиисторизма.

Итак, я прочел это в тезисах доклада Аверинцева, и мне это ужасно понравилось: я с юности обожал такие телесно-смысловые параллели. Но буквально в тот же день, разбирая на кафедре какие-то книги, я нашел старый Lexicon Sophocleum (то есть словарь Софокла, автор Фридрих Эллендт, 1872) – и в нем наткнулся на слово asplanchnos, то есть “малодушный”, а вовсе не “злоутробный (или лишенный утробы)”. Это очень редкое слово, встречается, едва ли не однажды, в трагедии Софокла “Аякс”, стих 467:

Пусть твердо знает старый мой отец,

Что не трусливого родил он сына.

(Перевод Ф. Ф. Зелинского)

Древние комментаторы объясняют это слово как “бессердечный” и одновременно “жалкий” (akardios kai deilos). Причем слово “бессердечный” (akardios) означает не столько “злой”, сколько “безвольный”. Нелишне вспомнить, что противоположное по значению слово, eukardios (дословно “благосердечный”) означает не “добрый”, а “мужественный, стойкий”.

А главное – словом splanchna (это множественное число среднего рода) в древнегреческом языке обозначались, простите за выражение, скорее потроха, то есть кишки, чем утроба, то есть матка. Ну или так: всё, что за ребрами и под брюшиной. Так что и значение “матка” тоже встречается, но гораздо реже. Почему реже? Потому что сердце, легкие, печень и кишечник – это, наверное, 95 процентов человеческой начинки, вот этих самых splanchna, а матка – не более 5 процентов. Почему славянский переводчик сделал перевод-кальку именно “благоутробный”? Возможно, потому что в языке современников Кирилла и Мефодия еще не сформировалось четкого различия между репродуктивным аппаратом и аппаратом пищеварительным. У детей такого различия тоже нет. Когда ребенку объясняют, что он “вышел из маминого животика”, он понимает это сами знаете как. Кстати, нежеланных детей в России иногда называют нехорошим словом “высерок”. Так что “благоутробный” ничем не отличается от “добросердечного” или, скажем “сильного духом”. К репродуктивной функции организма, а также к особой этике материнской жалости это слово может иметь отношение только в размышлениях