Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Итак, мне показалось, что Аверинцев здесь дает слишком вольную интерпретацию – причем опираясь не столько на греческое слово, сколько на его славянский перевод. Тем более что Срезневский в своем “Словаре древнерусского языка” объясняет “благоутробие” просто как “милосердие”. Еще раз призываю читателей отнестись к этому с улыбкой. Это всего лишь рассуждения студента четвертого курса, и не более того.

Конечно, мне жутко хотелось задать ему этот вопрос на конференции. Но потом я оробел и подумал: ну кто такой я, а кто такой Аверинцев? Непременно окажется, что я что-то не так понял, напутал, не дочитал, и вообще стыд-позор. Да и стоит ли портить настроение столь выдающемуся и уважаемому мной человеку? Однако я говорил об этом и в кулуарах конференции, и просто знакомым девушкам, чтобы покрасоваться своим знанием тонкостей греческого языка и его переводов на древнеславянский. И даже кому-то из преподавателей, наверно. Ох, любил я выпендриться.

Однажды мне случилось заочно подколоть одного совсем великого филолога, указав, что он спутал национальность исследовательницы с местом издания ее книги. Я этак небрежно заметил: “В первом издании своего великого труда профессор упомянул «шведку Еву Закс». Очевидно, его сбил с толку адрес. Ева Закс не шведка, а немка. Она была аспиранткой в Упсале, в Швеции. В Упсале она издала свою брошюру. Отсюда эта вполне простительная ошибка – которую, впрочем, профессор исправил во втором издании”. Девушки ахали и всплескивали руками.

Зачем я это рассказываю? Уж конечно, не затем, чтобы поймать великих гуманитариев на рискованном домысле или, паче того, на пустяковой библиографической ошибке.

Я это рассказываю затем, чтобы самому понять, откуда взялось это мнение обо мне как о “блестящем” студенте. Очевидно, я, сам того не желая, но, наверное, стремясь к этому бессознательно, из таких вот мелких штучек соткал себе одеяние знатока разных удивительных подробностей.

Женя-коммунист

На русском отделении учился Женя Гросман (вот так, с одним “с”). Он был старше нас года на три, потому что уже отслужил в армии. Зимой Женя ходил в армейском теплом (на вате) бушлате цвета яркого хаки, с латунными пуговицами: выглядело оригинально и даже модно. Этот бушлат подарил ему командир после дембеля. В армии Женя вступил в КПСС и оказался единственным членом партии среди студентов первого курса. Поэтому прозвище у него было Женя-коммунист. Мы с ним не то, чтобы дружили, но общались довольно часто.

Однажды я пришел домой вечером, а мама говорит: “Тебе какой-то бандит звонил”. – “Мне? Бандит? Ты что?” – “Он сказал: «Передайте, звонил Женя-коммунист». Типичная уголовная кличка!”.

Женя был талантливый филолог. Я слышал два его доклада на НСО и оба запомнил. Первый – о семантике рифмы, о том, что рифмуемое слово находится в особых отношениях с рифмующимся, так или иначе определяя его смысл. Я тут же вспомнил эпиграмму малоизвестного поэта Акима Нахимова (1782–1814) на Сумарокова:

В его творениях у ног Екатерины

Цветут для рифмы райски крины,

А где стоит Великий Петр —

Там поневоле дует ветр.

(Вспомнил, разумеется, не потому что я был такой знаток русской поэзии рубежа XVIII–XIX столетий, а потому, что у нас дома неизвестно откуда был антикварный томик Нахимова 1815 года; но, как и во все подобные случайные разы, это еще раз укрепило меня в незаслуженной репутации “блестящего студента”.) Рассказал об этом Жене Гросману. Он оценил. Кажется, даже включил это в свою публикацию.

Второй его доклад – о “поёмых” и “не поёмых” строфах. Какие-то стихи ложатся на музыку легко и просто, а какие-то – нет; он искал и, кажется, нашел некую структурную причину этого.

На старших курсах мы почти не общались. Потом – я уже работал в ВДШ – мы встретились на улице. Женя сказал, что работает комендантом какого-то клуба. Завхозом, проще говоря. “Отчего так? – спрашиваю. – Какие-то неприятности?” – “Я в подаче, – говорит. – Ну, на выезд подал”. – “Ого! – говорю. – А какие перспективы? Родственники что-то обещают? И куда ты вообще собрался?” – “По еврейской линии, через жену. Но в Израиль не особо хочу, постараюсь в Европе зацепиться. Или в Канаде. Родственников нет, откуда, ты что?” – “А делать-то что будешь?” – “Пока не знаю, – говорит. – Попытаюсь, конечно, по специальности. Язык, славистика, то да сё. Ну, а нет – значит, нет. Буду улицу подметать. Подметать улицу свободным человеком”. – “А?” – говорю. “Свободным человеком, – говорит. – Мне как-то разонравилось, когда за меня решают, что мне читать, какие фильмы смотреть, в какие страны ездить. Когда на выборах в бюллетене одна фамилия. Я хочу быть свободным гражданином. И ради этого готов подметать улицу в свободной стране”.

Помолчали. Я на него смотрю, он на меня.

Я говорю: “Да я всё прекрасно понимаю. Не глупей тебя. И про выборы, и про выезд, и про цензуру, и вообще про всю нашу совдействительность… Но здесь как-то уже привычно. Работа, дом, родные, друзья, соседи. Знакомый продавец в мясном отделе. Знакомый инспектор в учебной части. Западное кино можно на фестивале поглядеть. Или достать пропуск на закрытый просмотр. Кафку и Пастернака можно купить у спекулянта или взять у знакомых почитать. А запрещенку – в самиздате. За это уже давно не сажают. Я вот всего Солженицына прочел, и не только. И вот я перед вами!” – “Ну и?..” – он смотрит на меня. “Ну и вот, – я улыбаюсь. – Какая, на фиг, свобода, если уже врос корнями в эту жизнь, уже ко всему привык?”

Женя-коммунист на меня очень внимательно посмотрел и серьезно спросил: “Ты сумасшедший?”

Не знаю. Наверное, еще хуже: слишком нормальный.

В 1990-е годы Наталья Леонидовна Трауберг рассказала мне, что Женя Гросман живет в Америке и стал протестантским религиозным деятелем, и иногда приезжает в Москву. Но мы с ним так и не повстречались.

Володя Орел

О нем я слышал еще до университета. Я дружил с ребятами из 16-й спецшколы, он там тоже учился, и мне о нем рассказывали. Познакомились мы уже на факультете. Он был сыном доктора из литфондовской поликлиники. Я у этого доктора никогда не лечился, но видел его пару раз в коридоре. Володя Орел был вылитый папаша, разве что чуточку помоложе. Но такой же черноволосый, курчавый, глазастый, с большим носом. Но не с горбинкой, а заканчивавшимся эдакой то ли вишней, то ли сливой. Шариком, одним словом. И с густой-прегустой щетиной на щеках. Есть такие люди, которые чем чаще бреются,