Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Прощайте!

Как и прежде, Эбенезер сделал перед погружением вдох, а потому не мог добиться большего, чем опустить в воду лицо. На сей раз, однако, он принял решение: выдохнул воздух, попрощался с миром и погрузился всерьёз. Мгновением позже он вынырнул вновь, но по иной причине.

– Дно! Бертран, я нащупал дно! Здесь не будет и двух фатомов[157] в глубину!

– Нет! – ахнул лакей, который и сам почти скрылся под водой. – Как такое возможно посреди океана? Небось там был кит или ещё какое чудище.

– Там было твёрдое песчаное дно! – настаивал Эбенезер.

Он вновь, уже бесстрашно, отправился вниз и с глубины не больше восьми футов предъявил в доказательство горсть песка.

– Тогда это отмель, наверное, – заключил Бертран, не будучи впечатлён. – Что сорок фатомов, что два, нам всё равно не встать. Прощайте!

– Подожди! Там не туча, дружок, а остров, к которому нас вынесло! А звёзды прячутся за скалами. А звук – шум прибоя!

– Мне не доплыть.

– Доплывёшь! До берега меньше двухсот ярдов, но встать удастся и раньше!

Опасаясь за собственную выносливость, Эбенезер не стал тратить время на дальнейшие уговоры, погрёб на запад к беззвёздному небу и вскоре услышал, как Бертран пыхтит и плещется позади. С каждым гребком догадка выглядела всё более правдоподобной: шорох прибрежных волн стал отчётливее, а тёмные абрисы обозначились резче.

– Если не остров, то хотя бы скала, – бросил он через плечо, – и мы будем высматривать корабли.

Через сотню ярдов они уже не смогли плыть; к счастью, Эбенезер обнаружил, что стоя на цыпочках он аккурат касается водной поверхности подбородком.

– Вам хорошо, вы высокий, – пожаловался Бертран, – а мне придётся погибнуть в шаге от суши!

Но хозяин и слушать не пожелал – он велел лакею плыть следом, держась за поэтовы плечи. Вышла сущая канитель, особенно для Эбенезера, который касался дна лишь подушечками стоп – груз лишал его равновесия на каждом шагу, и, хотя Бертран ехал смирно, его вес постоянно удерживал Лауреата на глубине, так что вздохнуть удавалось лишь между волнами. Продвигались они следующим манером: наступая на мелководье, Эбенезер становился получше и делал вдох; когда накатывала волна, он выпрастывал руки от груди и, окунувшись с головой, проходил фута два, но один из них скрадывался откатом прежде, чем получалось встать заново. Получаса, за которые они покрыли не больше сорока-пятидесяти футов, хватило, чтобы истощить его силы, но к этому моменту глубина уменьшилась ровно настолько, чтобы встал и лакей. Им понадобилось ещё тридцать минут, чтобы преодолеть оставшееся расстояние: будь волны повыше, они могли бы всё равно захлебнуться, но те не превышали двух футов, а чаще бывали меньше одного. Наконец, Эбенезер и Бертран достигли галечного берега и, слишком уставшие для разговоров, на карачках подползли к ближайшей скале, где некоторое время пролежали как бы в обмороке.

Однако теперь, несмотря тёплую ночь и защищённость каменной глыбой от западного ветра, они сочли место отдыха слишком холодным и были вынуждены поискать укрытие получше, пока не просохнет одежда. Двое направились вдоль моря на север и оказались довольно везучими, так как нашли невдалеке участок, где открывавшаяся на берег лесистая расселина рассекала исполинский песчаный камень. Здесь между карликовыми соснами и восковником росли высокие сорняки, похожие на пшеницу; неприкаянцы свернулись калачиком, словно зверьки в гнезде, и забылись до рассвета.

В итоге разбудили их песчаные мухи: десятки насекомых прыгали и ползали по ним, привлечённые, к счастью, не голодом, а теплом тел. Мухи и защекотали их до того, что оба проснулись.

Эбенезер вскочил и недоумённо огляделся.

– Господи! – рассмеялся он. – Я забыл!

Бертран тоже встал, и песчаные мухи – на самом деле вовсе не паразиты – запрыгали, словно оглашенные, в поисках укрытия.

– И я, – сказал он голосом сиплым от холода. – Мне снилось, будто я в Лондоне с моей Бетси. И эта нечисть разбудила меня, пошли ей Господь чуму!

– Но мы живы. Это больше, чем стоило ожидать.

– Спасибо, сэр! – Бертран упал перед поэтом на колени. – Се католический святой, спасающий человека, который его разорил!

– Не делай из меня святого сегодня, а то увидишь иезуита завтра, – заявил Эбенезер. Тем не менее он был польщён. – Я, без сомнения, пожалею, что не утонул, когда отец услышит новости!

Бертран сцепил кисти.

– Сэр, я сделал вам много зла, за которое поплачусь в аду, причём скоро – и да пребуду в пламени один. Однако клятвенно клянусь сей миг, что я навеки ваш раб, с которым вы поступайте, как пожелаете, и если нас когда-нибудь спасут с этого острова, я жизнь положу, но верну вам потерянное.

Лауреат, обескураженный этими торжественными заявлениями, ответил:

– Не смею о том просить, а то ещё заложишь мою душу!

Эбенезер предложил немедленно отправиться искать пищу. День стоял ясный и тёплый для середины сентября; они же продрогли насквозь и, когда стряхнули с себя песок, обнаружили, что суставы закоченели, а мышцы все до единой болят от ночных трудов. Впрочем, одежда просохла, не считая тех боков, на которых спали, и им хватило чуть потоптаться да поразмахивать руками, чтобы разогнать тёплую кровь. У них не было ни шляп, ни париков, ни обуви, но в остальном прочное моряцкое одеяние оказалось подходящим. Однако им нужно было найти еду, хотя Эбенезер жаждал исследовать остров немедленно, но их желудки урчали, а сил было не так много. С приготовлением пищи забот не предвиделось: Бертран курил, потому носил в кармане маленькое огниво, и, хотя фитиль отсырел, кремень и кресало оставались будто новенькие, а на берегу валялось полным-полно плавника и высушенных водорослей. Отыскать же что-нибудь для готовки было делом другим. Леса, несомненно, кишели мелким зверьём; над побережьем парили и перепархивали чайки, зимородки, дергачи и кулики, а на мелководье, конечно, водилась рыба, но охотиться было нечем.

Бертран снова пришёл в отчаяние.

– Судьба играет с нами отменно жестокую шутку, обрекая на медленную смерть вместо быстрой!

И, несмотря на недавнюю благодарность, он грубо отверг разнообразные предложения по созданию оружия, а в итоге выдал известное негодование в адрес Эбенезера за то, что тот его спас. Действительно, вскорости слуга оставил поиски средств как безнадёжные и отправился собирать хворост, объявив о намерении голодать хотя бы с относительными удобствами. Поэт же, предоставленный сам себе, решил немного пройтись по берегу, надеясь в пути обрести вдохновение.

Пляж тянулся далеко. По сути, остров оказался немаленьким, так как хотя береговая линия в обоих направлениях изгибалась и скрывалась из виду, а её повторное появление на юге вдали наводило на мысли