Капитализму в России не бывать! Выход есть! - Михаил Антонов

день вся Москва говорила об этом выступлении Ельцина. У всех на устах была будто бы сказанная им фраза: «Пока мы живем так бедно и убого, я не могу есть осетрину и заедать ее черной икрой, зная, что у соседки нет аспирина для ребенка». И с того времени — что бы ни говорил и ни делал Ельцин, его воспринимали как своего. И что бы ни говорили о нем и ни делали во вред ему его противники, это тоже служило лишь росту его популярности, воспринималось как стремление завистников очернить нового народного героя.

Конечно, и выступая в роли народного трибуна и заступника, Ельцин не переставал быть политиком, и популизма ему было не занимать. Осетрину он, видимо, все-таки ел, хотя у кого-то не было денег на аспирин. Во всяком случае, позднее, став президентом России, он, кажется, этим обстоятельством не мучился. Но, без сомнения, жизнь народа он знал лучше, чем кто-либо другой из руководителей партии и страны, а главное — тоньше чувствовал общественные настроения. И когда его обвиняли в том, что он ищет дешевой популярности, ему легко было отбиваться, задав простой вопрос: «А кто мешает другим завоевывать таким же образом народную любовь?» Других таких же, как известно, в высшем руководстве не нашлось.

Горбачев уже тогда почувствовал опасность для себя со стороны этого провинциального медведя и, без сомнения, отделался бы от него, как только тот выполнит поставленную перед ним задачу — очистит аппарат московской организации от ставленников Гришина. Генсек знал, что Ельцину не удастся победить московскую мафию, а значит, после того, как в нем отпадет нужда, можно будет с треском снять его, как не справившегося с работой, и отправить на пенсию.

Ельцин понимал это и, не желая стать мальчиком для битья, думал о том, как ему выйти из расставленной ловушки и избежать такого печального конца своей партийной карьеры. Он решил перехватить инициативу и послал Горбачеву, находившемуся на отдыхе, письмо с просьбой освободить его от обязанностей первого секретаря МГК КПСС и кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС. Когда человек сам признает, что порученное дело ему не по плечу и просит освободить от занимаемой должности, то его вроде бы и наказывать не за что. Значит, могут вновь порекомендовать избрать Ельцина первым секретарем какого-нибудь обкома партии. Как говорили выпускники военных академий, получившие звание лейтенанта: «Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». А что дальше — там видно будет.

Этот шаг Ельцина застал Горбачева врасплох, такого он от своего соратника и нарождающегося соперника не ожидал. Добровольный уход с высокого поста, что можно было истолковать как проявление несогласия с линией партии, — вещь вообще недопустимая. Партийный руководитель или обязан тянуть лямку до конца дней (либо, до выхода на пенсию), или будет снят с работы как не справившийся. А тут какой-то непонятный случай. Вернувшись в Москву, Горбачев переговорил с Ельциным, по обыкновению отложив решение на неопределенный срок. Дело в том, что Ельцин был нужен Горбачеву еще для одного важного дела. Генсеку надо было срочно осадить секретаря ЦК Лигачева, вокруг которого по мере того, как Горбачев сдавал позиции социализма и внутри страны, и на международной арене, группировались недовольные политикой «творца перестройки». Приближался Пленум ЦК КПСС, который должен был обсудить доклад Генсека к 70-й годовщине Октября, и Горбачев дал понять Ельцину, что ждет от него критики работы Секретариата ЦК и лично Лигачева. Но план Горбачева реализовался совсем не в том виде, в каком он был им задуман.

Бунт и крах

Пленум ЦК, созванный по такому формальному поводу, никаких неожиданностей не предвещал. Доклад Горбачева, полный трескучих фраз, но не содержавший ничего конкретного, вероятно, был бы одобрен без прений по существу. Неожиданно для всех (а как он говорил позднее, и для самого себя) слово попросил Ельцин.

Его выступление было сумбурным, малопонятным, но содержало сразу целый букет крамольных мыслей. В нем говорилось, что перестройка пробуксовывает, что ее можно вести более решительно, что в партии снова намечается нечто похожее на культ личности, даже то, что жена генсека встревает в дела, ее не касающиеся... Выполнил он и просьбу Горбачева, буркнув что-то о слабой работе Секретариата ЦК и лично товарища Лигачева. А в заключение высказал просьбу об освобождении его от обязанностей первого секретаря МГК КПСС и кандидата в члены Политбюро.

Зал застыл в тишине, будто актеры в знаменитой сцене из гоголевского «Ревизора». Общее молчание прервал Горбачев, который демонстративно, с шумом вышел из зала. За ним ринулись некоторые сподвижники, стремясь его успокоить. Объявили перерыв заседания, во время которого была дана соответствующая накачка участникам Пленума. И после перерыва от желающих выступить не было отбоя, каждый считал своим долгом выразить поддержку Генсеку и расчехво-стить показавшего свою политическую незрелость руководителя столичной парторганизации. Судьба Ельцина была решена, таких проступков партийная элита не прощала.

Ельцин сам не мог понять, что произошло и как это случилось. Он пережил сильнейший стресс и слег в больницу. Но Горбачев жаждал мести, и больного Ельцина, которого врачи накачали лекарствами, привезли на пленум МГК КПСС, который должен был снять его с поста первого секретаря горкома. Тут уж все обиженные им смогли отыграться на полную катушку. Ельцину пришлось выслушать целый поток обвинений, а затем еще каяться в своих ошибках. Когда он сам просил отставки, ему не дали уйти, а теперь сняли с работы с треском. Не замедлило и решение о выводе его из состава Политбюро.

Горбачев предложил Ельцину уйти на пенсию. Но Ельцин взмолился: какую угодно работу, но только не участь пенсионера, выращивающего редиску на своей даче. Горбачев согласился. Специально для Ельцина была учреждена должность еще одного заместителя председателя Госстроя СССР в ранге союзного министра. Но Горбачев предупредил Ельцина: «До политики я тебя больше не допущу». Знал бы он наперед, чем это все кончится.

Как пишут Соловьев и Клепикова, «кончилась политическая карьера Ельцина и началась его политическая судьба. Горбачев не учел, что страна от управляемой демократии переходила к стихийной. Затеянная им революция сверху была на исходе. Начиналась революция снизу, которая избрала себе в герои другого человека, хотя тот об этом еще не подозревал».

Для Ельцина наступила, пожалуй, самая мрачная полоса в его взрослой жизни. К решению серьезных вопросов даже в области строительства его не привлекали, чиновники всех рангов шарахались от него, как от заболевшего чумой, боясь гнева высшего руководителя.

Однако через некоторое время Ельцин стал замечать проявления симпатий к нему со стороны