Евреи в России: XIX век - Генрих Борисович Слиозберг

числе лучших учеников. Учителем географии был у нас Мурковский, раньше подвизавшийся на поприще классических языков, и, надо сказать правду, не совсем удачно. Географию он преподавал первый год. Случилось, что к выпускным экзаменам в мае месяце приехал для ревизии гимназии попечитель Киевского учебного округа Голубцов. Приезд его вызван был тем, что полтавская гимназия привлекала к себе, как я уже имел случай указать, много экстернов, и за гимназией установилась репутация слишком «снисходительной». Этим и объяснялся приезд самого попечителя, высшего начальника учебных заведений в целой области. Каждый из учителей мог ожидать, что на его урок пожалует сам попечитель. Особенно тревожился Мурковский, который, естественно, хотел показать географический свой товар лицом и твердо рассчитывал, что евреи — первые ученики — выручат и лицом в грязь не ударят. Велико было его огорчение, когда, войдя в класс, он застал его малонаселенным и козырных учеников налицо не оказалось. По тогдашнему обычаю, к первому уроку делалась перекличка по журналу, и когда оказалось, что евреев нет, Мурковский стал выражать свое неудовольствие и не без озлобления стал говорить о том, что евреи пользуются и своими, и чужими праздниками. В этот момент мне случилось как раз войти в класс по дороге в синагогу: я зашел в гимназию по какой-то надобности и решил присутствовать на уроке географии. Входя, я слышал, как Мурковский что-то говорил о битье евреев. Я понял, что речь идет на модную тему и что Мурковский намекает на погромы. Я не вытерпел и запротестовал против такой беседы и заявил учителю, что, по-видимому, ошибся, — думал прийти на урок географии, а очутился на погромной беседе против евреев, почему я считаю долгом уйти из класса. Мурковский, всегда довольно добродушный человек и очень хорошо относившийся лично ко мне, был озадачен моим заявлением и приказал мне остаться в классе. Я возразил, что в этот момент я его не считаю учителем и не подчиняюсь его приказанию, и вышел из классной комнаты. Напротив нашего класса помещался 8-й класс, где в этот момент происходил экзамен в присутствии попечителя, директора и инспектора. Через стеклянную дверь наш бдительный инспектор увидел, что я, бледный от волнения, выхожу из класса, Он вышел ко мне и осведомился, что произошло. Я подробно ему рассказал о только что происшедшем и объяснил, что войти в класс на урок Мурковского не могу. Инспектор заволновался, но должен был признать, что заставить меня вернуться в класс было бы бесполезно и несправедливо. Инцидент стал известным в городе с быстротою молнии. Евреи заволновались. Случай этот стал предметом разговора в городской думе, и о нем было сообщено сейчас же губернатору Бильбасову. В этот день попечитель должен был обедать у губернатора. За обедом губернатор объяснил попечителю, что случай с Мурковским вызвал тревогу в еврейском населении и что, по его мнению, Мурковский должен немедленно подать в отставку. В 8 часов утра следующего дня Мурковский уже не был учителем гимназии.

Я рассказал об этом случае для характеристики напряженного состояния, в котором находилось еврейское население и, с другой стороны, власти. Этот случай также характеризует отношение нашего губернатора к вопросу о погромах. Едва ли другие губернаторы оказались бы столь чуткими, и если бы этот инцидент произошел в бытность губернатором Мартынова, то, вероятно, не Мурковский перестал бы быть учителем, а я перестал бы быть учеником гимназии. Среди евреев тревога продолжалась. Мой поступок принципиально одобрялся; получено моральное удовлетворение. Но, как это бывает всегда, многие, в особенности из гвирим, находили, что я поставил в опасность еврейское население, что резкая мера, принятая в отношении Мурковского, может вызвать неудовольствие в христианском населении и даже привести к погрому, которого Полтава до сих пор избегла. К счастью, эти опасения не оправдались. Местное население и полиция поняли, что погром губернатору нежелателен, что погромная агитация им не одобряется, и ни погрома, ни агитации против евреев действительно не было.

Опыт позднейшего времени подтвердил, что если погрома не желает губернатор, то его не допускает полиция, а если его не допускает полиция, то его и не начинает толпа.

Погромная полоса 1881 года вызвала душевный перелом у еврейской интеллигенции. Но на Полтаве он мало отразился. Я уже касался характеристики еврейского населения в начале семидесятых годов. К 1881 году — за десять лет — многое изменилось. Внешнее, чисто формальное благочестие еврейского населения стало заметно ослабевать. Полтава соединилась железной дорогой с крупными центрами. Ильинская ярмарка стала все более и более терять свое значение. Приезжих евреев из Литвы и Волыни стало меньше. Потребность в литовских меламедах уменьшилась, и у дверей гимназии стало толпиться много еврейских мальчиков. Хедеры, в особенности те, где изучался Талмуд, стали заметно пустеть. В гимназию стали помешать детей и такие элементы, которые раньше не думали о просвещении; они и не преследовали просветительных целей. Ожидали льгот по воинской повинности и стремились обеспечить лучшее будущее для детей вместо перспективы стать приказчиками или ремесленниками. Гимназии и реальное училище стали заполняться местными евреями. Но эти внешние признаки просветительных стремлений нив какой мере не отразились на внутренней жизни евреев в Полтаве. Пала религиозная дисциплина, особенно у молодежи, не стало благочестия, но на их место ничто иное не явилось. Осталась пустота. Для меня уже тогда было ясно, что свобода от религиозных предписаний не является результатом культурности или прогресса и что такая свобода без действительной культуры губительно действует в этическом отношении.

В Полтаве стало больше богатых людей, больше семейств, у которых внешняя обстановка напоминала какую-то «Европу». И если в конце шестидесятых годов самыми богатыми евреями были портные, то к концу семидесятых годов их превзошли часовых дел мастера, они же ювелиры, но с той разницей, что те портные, исконные евреи, благочестивые и глубоко преданные традициям, стремились понять слово Божие, обучить ему своих детей, выписывали для этого меламедов из Литвы; новые же богачи не считали нужным обучать своих детей еврейскому языку, Библии и вообще чему-либо еврейскому. Они признали себя свободными от всяких традиций и полагали, что приглашение гувернантки для обучения французскому языку есть высшее проявление культурности. Я давал уроки в домах таких евреев, и меня приводила в ужас пустота жизни этих людей, у которых стремление к обогащению было главным стимулом жизни и не оставляло места для стремления к обогащению ума и проявлению души.

Еврейской интеллигенции в действительном смысле слова в Полтаве за эти десять лет не прибавилось. Приехал один-другой новый доктор-еврей, прибыло несколько землемеров-евреев, но ничего общего с еврейскими интересами