Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

русского народа. Удивляться ли, что черносотенное Русское знамя комментировало ядовито: «Вся Россия превратилась в черносотенцев и профессорские Русские ведомости пишут теперь только черносотенные статьи». Октябристы дошли даже до того, что в «патриотическом» порыве исключили из своей фракции шесть ее членов, по происхождению балтийских немцев.

О либералах и говорить нечего. «С первых дней военных дей­ствий, — замечает американский историк, — литературная братия, охваченная патриотическим порывом, приветствовала войну и меч­тала о победе». «Либералы резко встали за войну — и тем самым за поддержку самодержавного правительства», — подтверждает Зинаида Гиппиус.

И говорили они вовсе не только о прямых потомках славянофи­лов, которые, как Николай Клюев, величали эту войну последней схваткой крестьянской православной России с нехристями буржуаз­ной урбанистической цивилизации, но и о самых что ни на есть городских и космополитических поэтах, как Георгий Иванов или Николай Гумилев, воспевших войну в почти неотличимых высокопар­ных стансах. Может быть, читателю посчастливится больше, чем мне, и он угадает, какие из этих строф кому из них принадлежат:

И воистину светло и свято

Дело величавое войны

Серафимы ясны и крылаты

За плечами воинов видны.

Не силы темные, глухие

Даруют первенство в бою:

Телохранители святые

Твой направляют шаг, Россия.

И не только ведь рядовые поэты-западники пели осанну само­убийственной войне (впрочем, Гумилев называл ее «прекраснейшей из войн»), но и высоколобые философы спускались из своих хру­стальных башен, чтобы отдать дань борьбе России против «германо­-монгольской» (согласно Вячеславу Иванову) или «германо-турец­кой» (согласно Дмитрию Мережковскому) цивилизации.

Как писал в знаменитой тогда книге «От Канта до Круппа» фило­соф Владимир Эрн, «восстание германизма как военный захват всего мира коренится в глубинах феноменологического принципа, установленного в первом издании «Критики чистого разума»... энтелехийная сущность орудий Круппа совпала с глубочайшим само­определением немецкого духа в философии Канта... [они] становят­ся как бы прибором, осуществляющим законодательство чистого разума в масштабах всемирной гегемонии».

И веховцы были, разумеется, в первых рядах энтузиастов войны. «Независимо от всех наших рассуждений и мыслей эта война сразу и с неколебимой достоверностью была воспринята самой стихией национальной души, как необходимое, нормальное, страшно великое и бесспорное по своей правомерности дело», — писал Семен Франк. Не отставал и Бердяев. Как он впоследствии признавался: «Я горячо стоял за войну до победного конца и ника­кие жертвы не пугали меня... Я думал, что мир приближается путем страшных жертв и страданий к решению всемирно-исторической проблемы Востока и Запада и что России выпадет в этом решении центральная роль».

О Струве и говорить нечего. Он еще в 1908 году вместе с октяб­ристским златоустом Александром Гучковым беспощадно клеймил «дипломатическую Цусиму» (речь о которой у нас еще впереди) и «вялую леность официальной России». А Гучков так и вовсе призы­вал страну подготовиться «к неизбежной войне с германской расой», т. е буквально повторял славянофила Шарапова.

Поддерживала, наконец, вступление России в войну и либераль­ная бюрократия. Двух примеров будет, наверное, достаточно. «К началу 1914 года, — замечает британский историк, — настроение прославянской воинственности распространилось на двор, на офи­церский корпус и на большую часть госаппарата. ГН. Трубецкой, который заведовал отделом Балкан и Оттоманской империи в Министерстве иностранных дел, был известен панславистским убеж­дением, что контроль над Константинополем и Балканами России необходим». Между прочим, это был старший брат редактора Московского еженедельника Евгения Трубецкого, одного из самых преданных учеников Владимира Соловьева, посвятившего себя изучению его идейного наследства. И странным образом не помеша­ло это обстоятельство превращению его журнала в рупор славяно­фильского империализма, против которого так отчаянно боролся Соловьев. В этом братья Трубецкие оказались едины.

Правоверный западник Сергей Сазонов, министр иностранных дел, убеждал колебавшегося царя в июле 1914-го, что «если он не уступит всенародному требованию войны и не обнажит меч в защиту сербов, он рискует революцией в стране и, может быть, потерей трона». И даже когда царь страшно побледнел и взмолился: «Подумайте, какую ответственность вы взваливаете на мои плечи!», Сазонов, по его собственным словам, остался неумолим. Так чем все это было? Глупостью или изменой?

Предчувствия

Ведь вступление России в эту войну было очевидно предприятием для нее гибельным. Ни минуты не сомневались в этом ни бывший (до 1906 года) председатель Совета министров Сергей Витте, ни сменивший его Столыпин, ни даже сменивший Столыпина Владимир Коковцов. Это было совершенно ясно просто всякому здравомыслящему россиянину. Вот что писала в «Петербургском дневнике» та же Гиппиус: «Для нас, людей, не потерявших человече­ского здравого смысла, одно было ясно — война для России, при ее современном политическом положении, не может кончиться есте­ственно; раньше конца ее — будет революция. Это предчувствие, более — это знание разделяли с нами многие».

Но ведь как раз это и предчувствовал, как мы помним, Соловьев — еще за четверть века до Гиппиус. Притом именно в связи с третьим — после Севастополя и Берлина — поражением в славяно­фильской войне во имя Константинополя и сербов. «Нам уже даны были два тяжелых урока, — писал он, как мы помним, тогда, — два строгих предупреждения: в Севастополе, во-первых, а затем, при еще более знаменательных обстоятельствах, — в Берлине. Не следует ждать третьего предупреждения, которое может оказаться послед­ним». Самое поразительное, однако, даже не это. Катастрофический исход войны был замечательно детально описан в знаменитом меморандуме Петра Дурново, переданном царю в фев­рале 1914 года, т. е. почти за полгода до рокового решения.

Историки единодушны в том, что если бы нам точно не было известно происхождение меморандума Дурново (он был извлечен из царского архива после февральской революции), его непременно сочли бы апокрифом, т. е. подделкой, написанной задним числом. Автор предупреждал, что едва военная фортуна отвернется от России (в чем он не сомневался), общество тотчас единодушно опол­чится против правительства. Все партии Думы станут винить в неуда­чах царя, возбуждая разочарованные массы. Большинство кадровых офицеров, лояльных монархии, падет в первых же битвах, а заме­нившие их гражданские не сумеют (или не захотят) удержать одетую в солдатские шинели вооруженную крестьянскую массу, которая неизбежно рванется с фронта домой, в деревню — делить поме­щичью землю. В этих условиях думские политики, не имеющие опыта в управлении страной, не готовые ни к тому, чтобы немедленно поло­жить конец войне, ни к тому, чтобы столь же немедленно дать кресть­янам вожделенную землю, окажутся бессильны восстановить в стра­не порядок. Короче, «социальная революция, в самых крайних ее проявлениях у нас