Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

class="p1">Почему, однако? И что общего имела, скажем, газеты Земщина (прогерманского толка) с помещиками? И было ли антигерманское суворинское «Новое время» на содержании у «крупных финансовых капиталистов»? Конечно же, нет у автора даже попытки ответить на эти вопросы, кроме примитивно-советских «классовых» суррогатов. Ей богу, вполне уместна была бы такая монография в разгар бреж­невских 1970-х.

Еще важнее, однако, другое. А именно, что даже с перенятой у советских историков фаталистической позиции простого клерка в суде истории, призванного лишь еще раз зарегистрировать её при­говор, все равно не сходятся у автора концы с концами. Судите сами. Мы уже знакомы с «убежденными монархистами и буржуазно-поме­щичьими кругами, традиционно ориентировавшимся на укрепление политических и экономических связей с Германией». Знаем мы также, что круги эти «были близки к Николаю II», Верховному главно­командующему, ответственному за внешнюю политику страны. Знаем и то, что «даже В. Н. Коковцова и П. А. Столыпина называли в числе сторонников сотрудничества с Германией». Знаем, наконец, что «для германского правительства было очень важно в случае возмож­ного столкновения удержать Россию от активной поддержки Англии».

Всё это, подчеркиваю, знаем мы от автора. В том числе и то, что Германия вовсе не приглашала Россию принять участие в войне про­тив Англии, но всего лишь пыталась удержать её от «активной под­держки» своего главного соперника. И это в общем совпадало с позицией вооруженного нейтралитета России «в случае возможного столкновения», с той самой, другими словами, позицией, которую отстаивали Витте, Розен и Дурново.

Чего, однако, мы не знаем и так, к сожалению, от автора и не узнаем, это каким образом в решающий час «помещичьи круги», включая самого Верховного главнокомандующего, оказались вдруг в рядах «партии войны». Как случилось, что «26 июля, в день объявле­ния Манифеста о начале войны с Германией, Государственная дума почти единогласно выразила свою солидарность с государем и пра­вительством»? Это-то как объяснить?

«Крупные капиталисты, прочно связанные с Францией и Англией» сумели все-таки в последнюю минуту переубедить «поме­щичьи круги, ориентированные на укрепление политических и эко­номических связей с Германией»? Переубедить, несмотря даже на то, что именно Германия была тогда крупнейшим торговым партне­ром России? Или вдруг прозрели эти «помещичьи круги» и поняли, что все последние десятилетия они, ориентируясь на Германию, оши­бались? Или что?

Скудный классовый инструментарий, унаследованный Е. Г. Костри­ковой (и её коллегами-«академиками») от советской историографии, не позволяет им даже поставить решающий вопрос, почему все-таки предпочла Россия фатальный риск вооруженному нейтралитету. Не позволяет увидеть за ним огромную загадку, сформулированную Соловьевым (загадку, о которой автор, судя по именному указателю, даже не подозревает). Недаром же заключительные главы её моногра­фии посвящены не имеющему никакого отношения к делу вопросу о реформе МИД — в канун апокалипсиса, не оставившего даже следа ни от этой реформы, ни от самого этого министерства.

Ясно, одним словом, что, поскольку никто из российских истори­ков так и не попытался до сих пор поставить вопрос о роковой ошиб­ке России в июле 1914 года, то нет на него и готового ответа. Я не говорю, что такой ответ есть у западных историков (мы видели в вводной главе, как упорно отбивались от него наши польские колле­ги). Но они, по крайней мере, свободны от официозного советского фатализма, понимают, что у большинства стран, принявших участие в Первой мировой войне был реальный выбор. И каждая из них совершила свои ошибки.

В частности, как полагает популярный сегодня в Америке исто­рик Ниалл Фергюсон, «русские упорно игнорировали все свидетель­ства, что их политическая система рухнет из-за напряжения еще одной войны, пришедшей по пятам поражения от рук Японии в 1905 году. Только у французов и у бельгийцев не было выбора. Германия напала на них и они должны были драться». Тот же Фергюсон пред­положил даже, что, не ввяжись в 1914 году в войну Британская импе­рия, она и сегодня была бы мировой державой.

Так или иначе, свобода от угрюмого советского фатализма, до сих пор сковывающего по рукам и ногам российских историков, вну­шает надежду, что ответы на вопросы, так и не поставленные их кол­легами в нашем отечестве, могут быть в конце концов найдены. Но где она, эта свобода, в сегодняшней России?

Есть, однако, в мировой историографии несколько пусть и кос­венных, но все же интересных версий, пытающихся объяснить пред­смертную патриотическую истерию, сотрясавшую культурную элиту России в начале XX века. Было бы недобросовестно, да и нелепо их игнорировать. Попробуем в них разобраться.

Честно сказать, работа эта сложнейшая. И потребует она от чита­теля почти такого же напряжения мысли и терпения, какого потребо­вала от меня. Но избавить от неё читателя я не могу. Просто потому, что, не пройдя вместе со мною по всем мыслительным тропинкам, по которым шли к разрешению этой громадной загадки сильные умы наших предшественников, не сможет он быть уверенным в право­мерности её решения, предложенного ниже.

Версия Хатчинсона

Высказана она канадским историком еще в 1972 году в скром­ной статье «Октябристы и будущее России». С тех пор статья Хатчинсона стала образцовым исследованием октябризма, которое обязательно цитируется в каждой книге, посвященной русской исто­рии XX века. Автор констатирует как нечто само собой разумеющее­ся, что краеугольным камнем имперской внешней политики либе­ральной партии конституционных монархистов с самого момента ее образования в 1907 году было следующее убеждение: «Россия долж­на сконцентрировать всю свою энергию на экспансии на Балка­нах». Но когда он углубляется в тему и обнаруживает, что «решение правительства не объявлять войну Австро-Венгрии, аннексировав­шей в 1908 г. Боснию и Герцеговину, рассматривалось октябристами как предательство исторической роли России», в его анализ закра­дывается некоторое удивление.

А когда подходит он к событиям марта 1913-го и к демаршу октяб­риста Родзянко, председателя Думы, требовавшего в письме к царю атаковать Константинополь («Проливы должны быть наши, — писал Родзянко, даже не подозревая, что цитирует Достоевского. — Война будет принята с радостью и сразу повысит престиж правительства»), удивление автора достигает такой степени, что он не может удержаться от восклицания: «Да они и впрямь были вполне серьезны, выступая адвокатами авантюристической военной политики». И это уже требовало какого-то объяснения.

«Без сомнения, — замечает он, — ни один октябрист не мог пред­ставить себе империю, трансформированную в Федерацию или в Конфедерацию автономных или хотя бы полуавтономных госу­дарств». Как раз напротив, они с энтузиазмом поддерживали «раз­рушение автономии Финляндии, сокращение польского влияния в западных провинциях, враждебность к украинскому движению, т. е. все инициативы правительства Столыпина». А уж в отношении к ситуации на Балканах, октябристы шли, как мы видели, куда дальше правительства, практически непрерывно «лоббируя