Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

мировой войны, то следовало бы объяснить, каким образом открыл ее тот же Соловьев еще во времена, когда войны этой и в помине не было? Как видит читатель, противоречий хватает и у базаровской версии происхождения неославизма — при всей ее про­ницательности и остроумии.

Версия Кожинова

В. В. Кожинов, подобно Дугину сегодня, был одним из самых неутомимых — и плодовитых — популяризаторов евразийства. И в то же время своего рода связующим звеном между евразийством и черносотенством. В том, собственно, и состояла, надо полагать, его жизненная задача, чтобы помирить две эти враждовавшие между собою ветви постсоветского национализма. И задача эта была непростая: расхождения между ними серьёзные. Например, для евразийцев «еврейский вопрос» третьестепенный, а для черносо­тенцев — центральный.

Однако для опытного конспиролога, как Кожинов (или Дугин), найти точку соприкосновения между ними — не проблема. Ведь во всем, что в мире происходит, и те и другие видели одно и то же: заго­вор против России. Вопрос лишь в том, кто этот заговор возглавляет. Кожинов предложил на эту должность масонов — и все тотчас встало на своё место. Ибо, по его мнению, «черносотенцы осознавали при­сутствие и мощное влияние масонства в России». А для евразийцев именно масонство, почему-то олицетворявшее всю предательскую, «объевропеившуюся» послепетровскую элиту, и было центральной причиной крушения петербургской России.

На этом Кожинов и играл, объясняя, почему как раз «российское масонство XX века явилось решающей силой Февраля» (т. е. фев­ральской революции 1917, которая избавила, наконец, Россию от «сакрального» самодержавия и с момента которой числит он, как все черносотенцы, «гибель Русского государства». Потому, оказы­вается, что «скрепленные клятвой перед своим и, одновременно, высокоразвитым западноевропейским масонством, эти очень раз­ные, подчас, казалось бы, совершенно несовместимые деятели — от октябристов до меньшевиков — стали дисциплинированно и целе­устремленно осуществлять единую задачу. В результате был создан своего рода мощный кулак, разрушивший государство и армию». И дальше: «так называемое двоевластие после Февраля было весь­ма относительным, в сущности, даже показным: и в правительстве и в Совете заправляли люди одной команды».

То, что утверждает здесь Кожинов, без сомнения повергло бы в шок и Хатчинсона, и Хоскинга, и вообще всякого, кто хоть сколько-нибудь причастен к изучению Катастрофы. Выходит ведь, что министры-капиталисты, как Гучков или Коновалов, ратовавшие за конституционную монархию, вместе со своими непримиримыми оппонентами, республиканцами и социалистами, как Керенский или Чхеидзе, дружно занимались «разрушением государства и армии» своей страны. И разрушали они их вовсе не бессознательно, не ведая, что творят, подчиняясь императивам общей идейной атмо­сферы тогдашней России (что было бы согласно с теорией «идеи-гегемона» Антонио Грамши), но сознательно, «дисциплинированно и целеустремленно». Временное правительство и Совет рабочих депу­татов, яростно оспаривавшие друг у друга власть в Петрограде, рабо­тали, оказывается, «в одной команде».

Остается совсем простой вопрос: зачем? Зачем, спрашивается, все эти умные и честные люди, всю жизнь служившие интересам России, как они их понимали (добавим сюда и крупнейших истори­ков Василия Ключевского, Павла Щеголева, Николая Павлова-Сильванского, которые, согласно Кожинову, тоже, оказывается, при­ложили к этому руку), принялись вдруг разрушать свою страну?

У Кожинова есть на это исчерпывающий ответ. Затем, что «рос­сийские масоны были до мозга костей западниками. При этом они не только усматривали все свои общественные идеалы в Западной Европе, но и подчинялись тамошнему могучему масонству». Вот как просто всё оказалось. Могучие западные хозяева распорядились разрушить единственный залог жизнеспособности «Русского госу­дарства», его становой хребет — самодержавие. А туземные их под­ручные, естественно, взяли под козырёк. И приступили к делу.

Но народ не позволил разрушить свою главную святыню. Потому-то, развивает свою мысль Кожинов, и проиграли масоны в октябре большевикам, возрождавшим в России самодержавие: они «пред­ставляли себе осуществляемый ими переворот как нечто вполне подобное революциям во Франции или Англии, но при этом забыва­ли о поистине уникальной русской свободе». Заключалась она, эта уникальная свобода, в частности в том, что «после разрушения века­ми существовавшего [самодержавного] Государства народ явно не хотел признавать никаких иных форм государственности». Забастовал, так сказать. Ибо «власть западноевропейского типа, о коей грезили герои Февраля, для России заведомо и полностью непригодна».

Вот и встретились мы опять со старым орвеллианским парадок­сом, на протяжении полутора столетий преследующим, как мы виде­ли, рыцарей российского особнячества: уникальность «русской сво­боды» состояла, по Кожинову, в том, что жить могла эта «свобода» только в условиях диктатуры. Так вдруг и превратились вчерашние «бесы» в бессознательное орудие Провидения, на глазах воссозда­вавшего в России эту вожделенную диктатуру.

И чтобы уж никаких в этом не оставалось сомнений, Кожинов подтверждает столь удивительную метаморфозу «бесов», цитируя одного из самых красноречивых идеологов черносотенства Бориса Никольского. Большевики, говорит Никольский, «неудержимые и верные исполнители исторической неизбежности... и правят Россией Божиим гневом и попущением... Они власть, которая нами заслуже­на и которая исполняет волю Промысла, хотя сама того не хочет и не думает».

Ни один евразиец не отказался бы подписаться под этими слова­ми. И если задача Кожинова действительно состояла не только в том, чтобы реабилитировать черносотенство, но и ввести его в, так ска­зать, mainstream националистической оппозиции, то она была выполнена. Евразийство примирилось с черносотенством. По край­ней мере, в его книге.

Честно говоря, версия Кожинова не кажется мне сколько-нибудь серьезной. Уж очень легковесно она выглядит по сравнению с осно­вательными исследованиями Хатчинсона, Хоскинга или Базарова. Тем более что ни единого документального свидетельства, даже намёка на свидетельство Кожинов в её подтверждение не привёл. Одни фантастические спекуляции, откровенно рассчитанные на то, чтобы объединить две фракции националистов в борьбе против постсоветского режима. Я, однако, обязан был рассказать о ней читателю, поскольку без нее спектр объяснений Катастрофы был бы неполон.

Патриотическая истерия. Век XX

Если мы попробуем теперь обобщить все кратко очерчен­ные здесь версии великого русского парадокса начала XX века, в соответствии с которым культурная элита России из «патриотиче­ских» соображений губила свою страну, получим мы, похоже, такую картину: эти люди почему-то свято верили, что «народность» в России естественно предполагает империализм и агрессию. Вот посмотрите.

Хатчинсон пришел к выводу, что октябристы хитрили. Что весь их империалистический ажиотаж был не более, чем гигантским отвле­кающим маневром, предназначенным, с одной стороны, отвлечь «народ» от социальной революции, которой они смертельно боя­лись, а с другой, идеологически разоружить самодержавие, отняв у него монополию на патриотизм. Иначе говоря, пытались они устано­вить через голову самодержавия непосредственный контакт с «наро­дом», навести, если угодно, мост через пропасть между ним и консти­туционной элитой — и по какой-то причине именно империалистический «патриотизм» представлялся им единственно